Но сестра все не выходила, ни закат, ни конец рабочего дня, ни ждущая я не могли заставить ее поторопиться. Заметив, что жду уже лишние двадцать минут, я начала думать, что она могла увидеть меня в окно и вообще передумала выходить. Наверняка у отеля есть и другие выходы, сестра могла прошмыгнуть в один из них и сейчас уже на полпути к дому. Я представила, как она выскочила с противоположной стороны отеля и невозмутимо направилась прямо в тайгу, как будто этим путем всегда и ходила.
Наконец двери отеля открылись, поймав солнечный блик, и сестра целеустремленно пошла мимо меня. Я помахала ей, чтобы дать понять, что я – не часть пейзажа.
– А ты что здесь делаешь? – сказала она вместо приветствия.
– Тебя жду, нам нужно поговорить.
– А до дома этот разговор подождать не может? – Сестра недовольно поджала губы.
– Не может, – ответила я.
– Ну ладно, пойдем тогда где-нибудь сядем, – предложила сестра. – Капец как устала стоять на работе. Каблуки еще эти.
– Ты же не ходишь на каблуках.
– На работе хожу.
– Зачем? Это же горнолыжный отель, – удивилась я. – Здесь люди носят лыжные ботинки в лучшем случае.
– Такой дресс-код, – мрачно ответила сестра. – А тебе лишь бы повозмущаться. Мои же ноги, а не твои.
Мы обогнули отель и сели на разноцветную детскую карусель, смотревшую на освещенный склон горы. Опоры канатной дороги уходили вверх и постепенно из серых становились золотисто-красными. На самой вершине они таяли и превращались в маленькие горящие цветы.
– Красиво как, – сестра достала телефон и начала фотографировать. – Я каждый день стараюсь ее фотать.
– Гору?
– Ну да, она же каждый день разная. Лучше всего вид на вершине, конечно, но одной так далеко лезть не очень, а кроме отца туда никто ходить не хотел.
– Хочешь, вместе сходим как-нибудь? – предложила я.
– Давай, только не сегодня, – согласилась сестра.
– Я про отца как раз поговорить хотела, – начала я.
Закатное умиротворение тут же сошло с лица сестры, и оно сделалось строгим и недовольным.
Поискав глазами на вершине горы свое умиротворение, я сказала:
– Я почти уверена, что наш отец был маньяком.
Говорить «наш отец» показалось легче, чем «мой отец», и я почувствовала практически облегчение оттого, что наконец-то могу разделить это жуткое знание с кем-то.
– Ну начинается, – сказала сестра привычную фразу, но как-то непривычно отвернулась от меня, как будто хотела скрыть лицо. Она оттолкнулась ногой от земли, и карусель, скрипнув, начала двигаться.
– Слушай, у меня есть доказательства, я кое-что нашла в его квартире, кроме тех стихов.
Пока я рассказывала сестре о своих находках, о пропавших дивногорских женщинах, об их именах, которые я раскопала в архиве местной газеты и которые нашла в блокноте отца, сестра все сильнее раскручивала карусель. Она снова и снова отталкивалась ногой от земли, пока гора, лес, отель и канатная дорога не перестали быть чем-то одним и не превратились во все сразу.
– Ну и какая у него, по-твоему, была мотивация их всех убивать? – по-прежнему не поворачиваясь, спросила сестра.
Меня этот вопрос удивил. Сестра как будто не просто не верила мне, как обычно, а намеренно уводила разговор подальше от сути, кружила и кружила меня на своей чертовой карусели.
– Да просто мог и просто хотел, какая вообще разница? Главное, он делал это.
– И что, он, по-твоему, у каждой женщины, которую насиловал и убивал, спрашивал имя? И они вот прямо так ему и говорили?
– Не знаю, может, и говорили. Возможно, оказавшись в такой жуткой ситуации, мы бы тоже сказали.
Затылок сестры продолжал уноситься от меня по кругу, казалось, она может так крутиться целую вечность и не особо страдать от этого. Казалось, она вообще может мириться со множеством неприятных вещей, будь то туфли на каблуках или отец-убийца.
– Но ты ведь больше меня знаешь о таких ситуациях, правда? – сказала я и коснулась ногой земли, чтобы замедлить карусель.
– Ты о чем это?
Я снова зарылась ногой в землю, чувствуя какой-то новый подступающий ужас.
– Помнишь, когда тебе было около двадцати и ты шла домой после дискотеки через Жарки, на тебя напал маньяк? Ты еще так смешно про это рассказывала, что просто толкнула его и начала орать, а он испугался и убежал. Это было примерно в то же время, когда в Дивногорске пропадали женщины.
Поставив обе ноги на землю, я задала свой невозможный вопрос:
– Ты узнала этого маньяка, поэтому он тебя не тронул? Это был наш отец?
Соскочив с карусели, я подхожу к сестре, вглядываюсь в ее лицо и надеюсь, что сказала какую-то чудовищную глупость. Сейчас она нахмурится, губы презрительно растянутся, и она спросит что-то вроде: «Ты что, ебанулась?»
Но сестра не говорит ничего, и на ее лице то же выражение, что я всего однажды видела у нее. Она пытается его спрятать, повернуться ко мне другим своим лицом – равнодушным и немного брезгливым, но у нее не получается, и сестра видит, что я вижу ее страх, перемешанный со стыдом.
– Это был наш отец? – снова спросила я, хотя ответ уже был не нужен. – Не ври, пожалуйста, я же вижу.
