В море, омывающем провинцию Муцу, не раз вылавливали диковинных рыб. Во времена императора Го-Фукакусы[140], двадцатого дня третьего месяца первого года эры Ходзи[141], на побережье Цугару видели люди русалку. Сказывают, будто на голове у нее был алый гребень, как у петуха, лицом же она походила на прекрасную девушку. Плавники ее отливали лазурью, и чешуя сверкала, точно золото. Тело источало сладостный аромат, а голос, тихий и нежный, был подобен флейте-жаворонку[142].
Жил в тех краях человек по имени Тюдо Киннай, смотритель прибрежных поселений княжества Мацумаэ[143]. Как-то раз объезжал он подведомственные ему деревни. Солнце было уже на закате, когда Киннай вместе со своей свитой сел в лодку в бухте Сакэкава. Не успела лодка отплыть от берега на восемь тё, как поднялись белопенные волны, во все стороны полетели разноцветные брызги и из моря вынырнула русалка. Лодочник не на шутку перепугался, а все остальные и подавно едва не лишились чувств от страха. Один лишь Киннай не растерялся, живо достал свой короткий лук и выстрелил в русалку. Стрела его попала в цель, и русалка скрылась под водой. В тот же миг волны на море улеглись, и лодка благополучно достигла берега. Возвратясь домой, Киннай стал держать отчет о своей поездке перед советом старейшин и в числе прочего упомянул о русалке, которую ему удалось подстрелить в бухте Сакэкава.
Услышав об этом, старейшины воскликнули:
– Ну и ну, не каждому выпадает такая удача. Завтра же, улучив удобный момент, мы доложим об этом его светлости.
Тем бы дело и кончилось, если бы не самурай по имени Аосаки Хякуэмон, отвечавший за охрану замка. Был он человеком чванливым и упрямым, а потому в свои сорок с лишним лет так и не обзавелся женою и вечно ходил с надутым видом. Однако по праву принадлежности к семье наследственных вассалов сёгуна и в память о заслугах его отца, Хякунодзё, он пользовался почетом, получал высокое жалованье, и окружающим поневоле приходилось сносить его выходки.
Услышав рассказ Кинная о русалке, Хякуэмон поморщился, давая всем понять, что не верит ни единому его слову.
– Я бы не стал докладывать его светлости о том, чего не видел собственными глазами, – нарочито громко проговорил он, обращаясь к сидевшему в дальнем конце зала слепому рассказчику[144]. – Всем известно, что у птицы есть крылья, а у рыбы – плавники. Эти твари весьма проворны, когда дело идет об их жизни, и так просто в руки не даются. У меня в саду вырыт маленький пруд шириною в четыре-пять кэнов[145], не больше, я держу в нем золотых рыбок. На днях я принялся для потехи стрелять в них из игрушечного лука, выпустил более двухсот стрел – и что же? Ни одна не попала в цель. Как видите, даже эту живность убить совсем не просто. На свете не существует ни оборотней, ни чудес. Все это выдумка. Не удивляемся же мы тому, что у обезьяны красная морда, а у собаки четыре лапы.
В ответ на эти разглагольствования глава службы тайного надзора Нода Мусаси возразил:
– Вы рассуждаете так потому, что подходите ко всему необъятному миру с мерками своего поместья. Между тем в горах и морях за десятки тысяч ри отсюда наверняка водится немало диковинных существ. А сколько всяких чудес случалось в старину! Известно, например, что во времена семнадцатого императора Нинтоку[146] в земле Хида на свет появился младенец с двумя лицами. При императоре Тэмму[147] в одном из горных селений Тамбы родился бык с двенадцатью рогами[148]. А во времена императора Момму[149] пятнадцатого дня шестого месяца четвертого года эры Кэйун[150] в нашу страну из-за моря прибыл демон ростом в восемь дзё, толщиною в дзё и два сяку[151], с тремя лицами. Если подобное случалось в старину, почему в наше время нельзя встретить русалку?
Хякуэмон побледнел, однако заметил в свойственной ему манере:
– И все же было бы славно, если бы Киннай-доно, раз уж он сподобился подстрелить русалку, привез ее с собой в качестве трофея.
Щадя самолюбие Кинная, кто-то из присутствующих поспешил перевести разговор на другое, но вскоре заступила на дежурство ночная стража, и все разошлись по домам.
Люди на свете разные. Вот и после этого разговора одни осуждали Хякуэмона, другие же смеялись над Киннаем: ну и горазд, мол, на выдумки! Не в силах снести обиду, Киннай задумал было убить Хякуэмона, но сразу оставил эту мысль. «Нет, – сказал он себе, – тогда все вокруг станут еще пуще надо мной глумиться, и я сойду в могилу, заслужив себе славу краснобая». Долго маялся Киннай, влача безрадостные дни, и наконец решился: «Коли не изменило мне еще самурайское счастье, я отыщу русалку, чтобы все убедились в правдивости моих слов, и пусть негодяй Хякуэмон не ждет от меня пощады».
В тот же день Киннай втихомолку покинул свою усадьбу и отправился к бухте Сакэкава. Там он нанял рыбаков, щедро оделил их деньгами и велел поскорее забросить в море большие сети, но выловить русалку им не удалось.
