Испугавшись, Сякаэмон не стал запираться. Он полностью признал свою вину и подтвердил, что на это преступление его толкнула нужда.
– От подобных мошенников, – заключил градоначальник, – людям один лишь вред. В особенности же непростительно то, что, преследуя свои корыстные цели, злоумышленник посягнул на святыню. За такое преступление полагается смертная казнь, но, поскольку он покамест еще не успел воспользоваться плодами своего обмана, я сохраню ему жизнь. В наказание же он должен взвалить на плечо мотыгу с привязанной к ее рукояти статуэткой Будды, взять в руку табличку с описанием его вины и три дня в таком виде ходить по городу. Пусть все узнают цену его благочестию! После этого он будет навсегда изгнан из столицы. Что же до владельца дома, то он ничем не лучше преступника, ибо затеял тяжбу из алчности. В наказание предписываю ему одеться в церемониальный костюм – хакама и катагину, – взять в руку табличку с описанием его вины и вместе с Сякаэмоном ходить по городу.
Так рассудил дело столичный градоначальник.
В старину на окраине столицы, в Китано, жил некий торговец сакэ, державший вдобавок еще и закладную лавку. За короткое время стал он богачом, дела его пошли в гору и дом оброс челядью.
Среди прочей прислуги жила в доме швея, женщина довольно смазливая. И вот с некоторых пор потянуло ее на недозрелые сливы, и всем стало ясно, что она брюхата.
Сколько ни допытывалась хозяйка, кто отец ребенка, та отказывалась назвать его имя. «Это уже ни на что не похоже!» – возмутилась хозяйка, и дело кончилось тем, что распутнице дали расчет и отправили ее обратно к родителям.
А спустя полгода хозяина внезапно хватил удар. Домочадцы забегали, заголосили, но, как известно, слезами дела не поправишь, и вскоре он скончался.
До чего же горевала его супруга! Детей у них не было, и она осталась на свете одна-одинешенька. Родственники покойного жили далеко, на его родине в Дэве[213]. Пришлось вдове созвать свою родню, чтобы подготовиться к похоронам.
И вот, перед самым выносом тела в дом ворвалась швея с грудным младенцем на руках и, невзирая на всеобщую скорбь, принялась кричать:
– Полюбуйтесь на наследника! Как видите, заботами хозяина он благополучно появился на свет! Вон, спросите старшего приказчика, он расскажет, как было дело.
– Что такое? – воскликнул приказчик. – Я понятия ни о чем не имею.
– Не имеете понятия?! А кто приносил мне от хозяина деньги на воспитание младенца?
– Полно вам, я даже не знаю, где проживают ваши родители!
Тут швея бросилась к приказчику и истошным голосом возопила:
– Да как вы смеете твердить, будто знать ничего не знаете, если вам хорошо известно, что это чадо вашего господина?! Берегитесь, Небо вас покарает!
Захлебываясь слезами, швея с такой силой тормошила приказчика, что с него слетела белая траурная накидка, а со лба упал треугольный венчик[214]. Тут уж всем стало не до похорон, а вздорная женщина побежала подавать жалобу градоначальнику.
Выслушав ее, градоначальник вызвал к себе приказчика и учинил ему допрос:
– Говорите прямо, приходится ли младенец сыном вашему покойному господину?
– Пожалуй, приходится, – отвечал приказчик. – Подробностей я не знаю, но могу засвидетельствовать, что в конце каждого месяца хозяин отправлял меня в Фудзиномори, где проживают родители этой женщины, и передавал для нее по пятидесяти каммэ серебром. Вот все, что мне известно.
– Ни с того ни с сего покойный не стал бы посылать этой женщине деньги, – молвил градоначальник. – Как явствует из показаний истицы, на расспросы хозяйки она не отвечала только потому, что отец ее ребенка – хозяин. В итоге ей пришлось взять всю вину на себя и вернуться к родителям. Что ж, ее слова звучат вполне убедительно. Исходя из этого, постановляю признать младенца сыном и наследником покойного. Мать ребенка отныне считается его кормилицей и пестуньей. Родительские права передаются вдове. Когда она пожелает удалиться на покой, ей будет назначено соответствующее содержание. Родственникам умершего и городским старейшинам вменяется в обязанность ежегодно справляться об имущественном положении семьи. Ведение торговых дел возлагается на главного приказчика. Как только наследник достигнет пятнадцатилетнего возраста, все имущество должно быть передано ему. До тех пор домочадцам следует беспрекословно подчиняться вдове. Если, паче чаяния, у вдовы возникнут сомнения относительно родства ребенка с ее супругом, она должна сообщить мне об этом. Покойного же следует немедленно похоронить.
Повеление градоначальника было в точности исполнено. Младенца назначили наследником, а покойного похоронили по всем правилам.
Несмотря на постигшее ее горе, вдова нет-нет да и предавалась сомнениям: а что, если этот младенец не сын ее мужа? «Долгие годы мы не имели детей, – размышляла она, – и муж с моего согласия брал в дом миловидных наложниц. Ни одна из них не понесла от него. Так неужели он не поделился бы со мной радостью, если бы все было так, как утверждает швея?»
