И вот ранним утром девятнадцатого числа в управу явился мужчина лет двадцати пяти и сказал, что пришел за деньгами. Когда о нем доложили градоначальнику, тот призвал его к себе и спросил:
– Кем вы доводитесь вдове птицелова?
– Я знакомый ее покойного мужа, – отвечал мужчина, – поэтому она и попросила меня об услуге.
– Не самое близкое родство, чтобы вы сочли себя вправе исполнить это поручение, – сказал градоначальник и учинил ему допрос с пристрастием. В ходе допроса выяснилось, что мужчина состоял в любовной связи с женой птицелова и по сговору с ней совершил это убийство. Его признали виновным и приговорили к смертной казни.
В старину жил в столице некий торговец лесом. Дом себе он построил с таким расчетом, чтобы не чувствовать в нем летнего зноя, и на одни стрехи извел столько кедрового дерева, что впору было задуматься о судьбе лесов на горе Кисояма[202].
Как сосна с молодой зелени тянется вверх, чая превратиться в могучее дерево, так и этот торговец с молодых ногтей заботился о процветании своего дела. Считается, что сосна живет тысячу лет, – видно, наш торговец надеялся прожить не меньше, ибо заготовил такую уйму всякой древесины, что хватило бы и правнукам его, и праправнукам. Даже когда ему перевалило за восемьдесят, он не хотел передавать хозяйство сыну и находил особое удовольствие в том, чтобы под Новый год подсчитывать свои барыши.
– Подумать только, – судачили о нем люди, – голова седая, на лбу волнами вздымаются морщины, спина скрючена, точно горбатый мост, а он все хлопочет, как будто иначе ему пришлось бы голодать. Умри он сейчас – сразу же угодит в адову огненную колесницу!
Пересуды эти в конце концов дошли до старика, и вот однажды, услышав бой барабана, возвещающий о начале богослужения, он словно очнулся и отправился в храм.
– Смотрите-ка, видать, все же вспомнил о загробном блаженстве, – потешались над ним.
Однако старик, похоже, всерьез задумался о спасении души и стал изо дня в день предаваться посту и молитве. Что же в этом плохого? Теперешняя его жизнь отличалась от прежней, как небо от земли или как облака от грязи под ногами. Все свое состояние в тысячу каммэ серебром он разложил по ящичкам и вручил сыну, сам же ушел на покой, избрав для уединения тихое местечко в Окадзаки[203] и построив себе скромное жилище из хорошего дерева – уж в этом деле он знал толк! – с откидными оконцами под крышей. Из дома открывался чудесный вид на горы. Старик не переставал радоваться, что проведет остаток дней в этом живописном уголке, и сокрушался лишь о том, что не удалился на покой раньше. Одиночество не особенно его тяготило – двадцать лет назад он похоронил жену и за эти годы вполне свыкся с участью вдовца.
Сын старика был человеком богатым и без труда выполнял свой долг перед родителем. Что ни день, посылал отцу какое-нибудь лакомство и приставил к нему четырех или пятерых прехорошеньких служанок, чтобы было кому подать ему чай. Однако старик старался не обременять прислугу и даже постель стелил себе сам. Словом, вел жизнь монашескую, даром что не носил черной рясы. Глядя на хозяина, и вся челядь поневоле потянулась к благочестию.
Жила в доме старика стряпуха, неказистая на вид. Так вот, у этой стряпухи вдруг подозрительно округлился животик. Заметив это, прочие слуги стали ее осуждать и поддразнивать, а иные даже косо поглядывали на хозяина, – вот, дескать, старый греховодник! Но старик решительно отметал все подозрения и утверждал, что он тут ни при чем. В итоге стряпуха была с позором изгнана из дому, а когда подошел срок, благополучно разрешилась от бремени на постоялом дворе. Родила она мальчика и берегла его пуще зеницы ока.
Как только миновал период погружения в скверну[204], стряпуха с младенцем на руках явилась к своему бывшему хозяину, но ее даже на порог не пустили. Вне себя от обиды, женщина побежала к наместнику сёгуна[205] и подала жалобу. Наместник вызвал к себе старика, однако тот на все его вопросы отвечал, что знать ничего не знает и ведать не ведает. Тогда наместник велел обоим явиться к нему на следующий день, утром четырнадцатого числа.
С раннего утра у ворот его приемной собралась целая толпа любопытных. Когда прибыли истица и ответчик, наместник сёгуна произнес:
– Подобное случалось и в Китае. Как известно, ребенок, родившийся от отца, которому больше восьмидесяти лет, не отбрасывает на солнце тени. Если ваш младенец не отбросит тени, можно не сомневаться, что ответчик – его отец.
Малыша усадили на залитой солнцем площадке – и что же? Он не отбросил тени.
Старику стало невозможно отпираться, и он сказал:
– Да, это мой ребенок. Признаю. А скрывал я это потому, что было совестно перед людьми.
Женщина попросила наместника сёгуна решить вопрос о будущем ребенка, но тот ответил:
– Такие дети, как правило, живут не более ста дней. Если же вашему сыну суждено прожить дольше, вам придется подать повторную жалобу.
Выслушав решение наместника сёгуна, все удалились.
