Интересно, что поделывает моя женушка? Верно, все еще дуется на меня за то, что я от нее сбежал. Между прочим, я трижды высылал ей разводную бумагу, но она зачем-то все еще хранит мне верность и отказывается выйти замуж за другого. А муж нужен женщине непременно, чтобы было кому ее содержать. Я же порвал с нею окончательно. И как только она ухитрилась прикипеть душой к такому бессердечному человеку? Прошу Вас, постарайтесь ей втолковать, что она должна подумать о себе и устроить свою судьбу, пока еще молода. Я, как-никак, в свое время доводился ей мужем и дурного не посоветую.
Если Вам любопытно, почему я от нее сбежал, знайте: из-за ее проклятой ревности. До того замучила она меня своими попреками, что даже видеть ее стало невтерпеж. Не будь я в положении мужа-примака, вытолкал бы ее вон из дома, а тут что поделаешь? Пришлось сбежать самому.
Поселившись в Киото, я открыл небольшую меняльную лавчонку на улице Каварамати, у Четвертого проспекта, а чтобы не мыкаться одному по хозяйству, нанял приказчика и стряпуху.
Зная, что на поприще менялы особенно не разбогатеешь, я старался выгадывать буквально на всем. Дрова в столице дороги, так что огонь в очаге мы разводили мелкими прутиками толщиной с палочки для еды, как последние скряги. Еды готовили ровно столько, чтобы хватило на троих, никаких излишеств себе не позволяли. Кстати сказать, в подвесных кастрюлях, которыми здесь пользуются, и за четыре часа не приготовишь пищу, хоть целую охапку дров сунь в очаг.
Вообще, как посмотришь, до чего различаются между собой нравы и привычки людей в разных областях страны, просто диву даешься. Например, на той пище, что у вас за день съедает одна служанка, здесь с легкостью могут просуществовать пять женщин. У вас на медяк можно купить четырнадцать, а то и пятнадцать свежих сардин, и самая последняя прислуга позволяет себе за один присест отправить их в рот целый десяток, причем едят их жареными и вместе с головой. А в столице за этот же медяк вам дадут шестнадцать или семнадцать крохотных вяленых сардинок. Их обжаривают, приправляют соей и едят всего по три штучки, но при этом даже прислуга гнушается есть их вместе с головой.
Люди здесь приучены к изысканной жизни, а что до женщин, то нигде нет таких красавиц, как в Камигате. К тому же они еще и хлопочут по дому не покладая рук. Ну, а если говорить о бежавших влюбленных, женившихся наперекор родительской воле, то в этих семьях женщины работают наравне с мужчинами. И впрямь по нынешним временам жену иметь выгодно.
Вот и я, поразмыслив, решил жениться, приметив одну девицу вполне сносной наружности, отец которой торговал косметическими товарами и держал лавку на Храмовой улице. В отличие от прежней моей женушки она оказалась совсем не ревнивой и, сколько я ни развлекался на стороне, ни разу меня не попрекнула. Это даже показалось мне странным, и, пока я старался понять, в чем тут дело, она сама заявила, что терпеть меня не может и хочет со мной развестись. Для меня, мужчины, выслушивать такие речи было оскорбительно, и, не выдержав, я крикнул ей: «Пакостница ты этакая!» В ответ она принялась колотить посуду, делая вид, будто роняет ее на пол по нечаянности, а потом и вовсе прикинулась больной и по целым дням не вставала с постели. Бывало, попросишь ее нанизать медяки на шнур, так она вместо девяноста шести монет нанижет целую сотню, хотя для меня это прямой убыток. Или же возьмется солить овощи и забудет положить в кадку соль – вот и гниют у нее тыква и баклажаны. В фонаре, который горит всю ночь, она зажигала шесть, а то и семь фитилей, хотя вполне можно обойтись одним-двумя. Зонтик свой всегда норовила сложить, не дав ему как следует обсохнуть. Увидев у ворот какого-нибудь бродячего певца, тут же несла ему деньги и рис. Словом, она была из тех, о ком говорят: «согрев ванну, моется в холодной воде». К чему ни притронется ее рука, куда ни ступит ее нога – везде одни убытки. «С такой женой недолго и по миру пойти», – подумал я и, пока не поздно, дал ей развод.
