– Ну вот, – заговорил он, – под Новый год мы благополучно расплатились по всем счетам и теперь можем дышать полной грудью. Разве не завидное у нас житье? Придворные, к примеру, вынуждены таскать на голове шапку-каммури[327] и кутаться в парадные одежды. Князьям тоже не легче: хочешь не хочешь, а носи на поясе мечи да обряжайся в камисимо[328]. Горожанину куда привольней! В старину какой-то поэт из благородных сочинил: «Для тебя, государь, молодые травы сбираю на весеннем лугу»[329]. А у нас в доме женушка перебирает молодую зелень, чтобы угодить своему муженьку, который любит сытно поесть. Плохо ли?
«Вот это и есть счастье», – с завистью подумала Угуису. Слова горожанина так глубоко запали ей в душу, что, воротившись во дворец, она сказалась больной и упросила госпожу отпустить ее на волю.
Очутившись на свободе, Угуису, не теряя времени, вышла замуж за какого-то горожанина. Все было бы хорошо, не находи бывшая фрейлина забавной саму мысль о том, что рисовые лепешки не растут в поле, а светильник не горит потому лишь, что в него не налили масла. Поскольку в житейских делах Угуису оказалась до крайности бестолковой, муж решил, что одной красоты для хозяйства маловато, и отправил ее обратно в родительский дом.
После этого она еще несколько раз выходила замуж, но столь же неудачно.
Спустя какое-то время к ней посватался владелец одной косметической лавки с Четвертого проспекта в надежде, что ее холеное личико послужит хорошей приманкой для покупателей. Но не тут-то было: Угуису посчитала, что сидеть в лавке и целыми днями расточать посетителям улыбки ниже ее достоинства. Кончилось тем, что и оттуда ее прогнали.
Испытав одно унижение за другим, Угуису вовсе утратила стыд и стала женой шута, подвизавшегося в одном из злачных заведений в квартале Хигаси-кавара. Поначалу супруги еще могли держать служанку, но потом впали в горькую нужду, а поскольку доход шута состоял лишь из чаевых, которые давали ему гости, выбраться из нищеты им не удавалось. Не было случая, чтобы они вовремя заплатили по счетам. В каждый из пяти больших праздников муж Угуису уходил из дому, стараясь избежать встречи с кредиторами.
Теперь Угуису уже не вспоминала о своем благородном происхождении, а от былой ее красоты не осталось и следа. Ходила она в старом, залатанном авасэ[330] из бледно-голубого шелка, едва спасавшем от холодов в месяц инея, а поясом ей служила простая бумажная веревка. Нечесаные волосы торчали у нее в разные стороны, чуть ли не по три недели кряду она не мылась, и прикоснуться к ней было столь же неприятно, как взять в руки гусеницу. Ногтей Угуису не стригла, зубы давно перестала чернить. Речь ее сделалась грубой, а голос – сиплым. Вот до чего она опустилась!
А уж на что диким стал ее нрав! Теперь она не видела ничего предосудительного в том, чтобы в одиночку бродить по ночным улицам. Стоило какому-нибудь прохожему невзначай дотронуться до нее, как она принималась вымогать у него деньги, пуская в ход приемы, усвоенные от сборщиков долгов, и вскоре снискала славу мошенницы.
Едва ли честнее обходилась она с теми, для кого мастерила на заказ стеганые таби, крученые бумажные шнурки для подвязывания волос, плетеные пояса или обертки для благовонных свечей. Получив за них плату, она, вместо того чтобы отдать эти вещи заказчикам, продавала их, а вырученные деньги забирала себе. На эти заработки она и жила восемь или девять лет. «С этой женщиной опасно иметь дело», – предупреждали друг друга люди, но столица велика, и все сходило обманщице с рук.
– Должно быть, сам бог Удзигами не мог предположить, что жизнь этой женщины сложится таким образом. Обстоятельства меняют людей, и пока человек благоденствует, трудно угадать, что станет с ним потом. Если задуматься, она сама уготовила себе такую печальную судьбу, соблазнившись жалким счастьем простолюдинов и оставив благодатную службу во дворце. В нашем мире и мужчинам, и женщинам следует иметь лишь такого покровителя, который понимает обычаи и устои их семьи.
Так говорил человек, хорошо знавший Угуису.
Нарочно наняв для этого случая гонца, спешу отправить Вам весточку. Как Вы поживаете, здоровы ли? А я вот крепко стосковался по родным краям. С тех пор как мне по молодости лет захотелось вкусить прелестей столичной жизни и я, не послушавшись Ваших предостережений, уехал из родного города, минуло уже восемнадцать лет, но былого я не забыл.
