Вскоре после того как вдова Дзинрокуро обнаружила перед нами свое истинное лицо, произошла следующая история. В один из дней мне докладывают, что от нее явился посыльный и хочет забрать сундук, стоящий в углу чулана. Когда после смерти брата мы отправляли вдове ее вещи, про него почему-то забыли. «Немедленно отдайте ей сундук, – распорядился я. – Мне противно держать его в доме даже лишний час».
Я сразу же отправил в чулан двух или трех служанок и велел им вынести сундук, но они не смогли сдвинуть его с места. Тогда за сундук взялись несколько дюжих парней, но и у них ничего не получилось. А поскольку он был заперт на замок да к тому же еще и опечатан, они отступились в полной растерянности, приговаривая: «Обычно в таких сундуках хранят бамбуковые распорки и деревянные распялки для выстиранной ткани, а сюда, поди, двадцать каменных жерновов запихнули!»
Тут подошел я. Гляжу – в крышке сундука проделано небольшое отверстие. «Странно», – думаю, без лишних слов взламываю замок, и что же? – сундук битком набит медными монетами. Видно, не один год эта плутовка их туда кидала. До чего же алчное создание! Находясь на полном содержании у мужа, она тайком припрятывала деньги, да еще в таком количестве! Но за всякое дурное дело приходит расплата, вот ее хитрость и выплыла наружу. По моим подсчетам, в сундуке этом не меньше восьмисот каммэ.
Брат наш Дзинрокуро жил на широкую руку, поэтому дела его и стали расстраиваться. Не иначе она уже давно вознамерилась покинуть своего супруга и начала загодя к этому готовиться. Какое вопиющее бессердечие! Подобных нечестивиц на свете немало, так что по нынешним временам надобно со всеми быть начеку, даже с собственной женой. А посыльному я сказал так: поскольку во время свадьбы сундук несли двое слуг, пусть и на этот раз за ним явятся двое молодцев, покрепче да поздоровее, чтобы ноша оказалась им по плечу. Видно, вдова усовестилась, – во всяком случае, до сих пор за сундуком так никто и не пожаловал.
Было бы славно, если бы до конца года Вы смогли воротиться домой. Жду Вас с нетерпением, много о чем хочется потолковать. А пока жду Вашего ответного письма.
Как дикие гуси по весне возвращаются в землю Косидзи[332], так и я шлю Вам весточку о себе. Письмо это по моей просьбе написал мой близкий друг, священник, который долгие годы служит в храме Мёсиндзи. К слову сказать, он приходится родственником моей покойной жене, так что нас с ним связывают двойные узы – не только духовные, но и семейные. Мой добрый наставник помогает мне укрепить сердце в чаянии будущей жизни, за что я ему безмерно благодарен. Ныне он направляет стопы в свое родное селение Мураками в провинции Этиго и любезно согласился по пути наведаться в Ваши края и вручить Вам это письмо. Если он пожалует к Вам под вечер, предложите ему переночевать в Вашей хижине. Думаю, Вам будет полезно с ним побеседовать: его мудрые слова позволяют глубже осознать непрочность всего мирского.
Воистину, мы с Вами родные братья, и нам подобало до конца дней хранить привязанность друг к другу, как это заведено между людьми. Но я, вняв наветам жены, принудил Вас, своего младшего брата, уехать из столицы и принять постриг. Думая о том, сколько лишений Вам довелось претерпеть за эти годы, я не могу не испытывать горечи. И все же, как мне представляется, в конечном счете мое решение обернулось для Вас благом, ведь всем нам рано или поздно придется покинуть сей мир. К тому же Вам, человеку духовного звания, сподручно возносить молитвы об усопших наших родителях, а это дорогого стоит. Что же до моей жены, то, будучи, как и все женщины, существом неразумным, она наговорила про Вас недоброе, и потому, наверное, не дано ей было дожить до старости. Вот уже почти пять лет, как она скончалась. Так что, пожалуйста, не держите более на нее зла.
До сих пор я скрывал от Вас свою беду, но теперь решил откровенно обо всем написать. Я совершил злодеяние, за которое на меня обрушилась кара, поистине страшная кара.
Как Вы знаете, на Третьем проспекте в столице я держал винную лавку, а со временем помимо этого стал торговать еще и бумагой. Дело мое пошло в гору, в деньгах стеснения не было, и все складывалось для меня наилучшим образом. Единственное, что мне досаждало, так это мое жилище – низенький, темный домишко. И то сказать, он стоит еще с эры Гэнва[333], лет семьдесят, а то и больше. Вот, думаю, скоплю денег и перестрою его, как мне хочется, ведь нет для человека больших радостей, чем добротная одежда, сытная пища да просторный дом.
