«Билет, пожалуйста!» – растолкали контролёры, по традиции прям перед самым прибытием я засыпал. Всю дорогу ни в одном глазу, а за десять минут до конца усталость брала своё. Не верилось, ещё немного, и я буду там, где каждое дерево имеет значение, где с каждым шрамом непременно связано впечатление. Притронешься – обожжёшься. Тело до сих пор помнит, как именно нужно схватиться, за какую ветку, от чего оттолкнуться, чтоб взобраться как можно быстрее, где удобнее разместиться, чтобы сидеть долго-предолго и видеть всех, а самого заметить было сложно. Осталось чуть-чуть. Я знаю, где торчат из забора гвозди, знаю потому, что когда-то раздирал о них штаны, а потом дышал горячо на подорожник, чтобы приложить к свежей ссадине на заднице, не потому, что в этом есть профит, а просто ритуала ради.
И теперь Синий лес сплошь и рядом вынужден возвращаться фоном в мои сны, где чаще всего я в терпящем бедствие самолёте, который разбивается там, среди горок и заброшенных карьеров, и я кубарем качусь по ухабам, врезаясь в ветви и кустарники. Лес – невольный пленник моих историй, что пишутся, когда лайнер набирает скорость на взлётной полосе и чьё развитие естественным способом прекращается после посадки.
Прямо с тротуара торговали грибами – подосиновики, лисички и маслята, были ещё ягоды в стаканчиках: черника, дикая малина, земляника – любезные женщины в возрасте прятались под сенью мыльных берёз, в то время как на остановке толпились в основном старики; три девочки-подростка смеялись; усталые работяги коптили шеи, пытаясь материализовать рейсовый автобус; не так давно прошёл дождь, на терракотовой уличной плитке ещё не до конца высохли лужи. Сегодня здесь всё так же, как и десять лет назад. Саша стоял на этом самом месте после уроков, и люди – те же самые, только менее усталые. Многие часы ожиданий в любую погоду, в любое время года теперь сливались в бусинку, крошечную точку где-то вдали.
Даже подсматривать за ней было наслаждением; тот он – другой он – в искристых брызгах скромного фонтана разглядывал Тамару, когда она смеялась, обсуждая с подругами вечера накануне, что – тёплые – кажется, никогда не кончались и, жизнью сплетённые в косички, тянулись у прохладной поверхности озера среди смолянистых сосен. За чужими силуэтами она никогда не обращала на него внимания, он и сам себя с трудом замечал, чем и пользовался. До слуха его долетали обрывки историй, как в пламени костра ребята постарше аккуратно, с пониманием били комаров и громко смеялись над эхом шлепков.
Люди тем временем плодились и прели, а автобуса в нужном направлении всё не было; дети клянчили у бабушек мороженое, а бабушки, ворча, всё поглядывали на перекрёсток, где осанистый патрульный в чистой белой рубахе устроил реверсивное движение.
– Авария, наверное, – сказал курящий мужик с брусничной от жары мордой.
Тётка в синем халате в огурцы матюгнулась: голубь, сев на край стаканчика с черникой, рассыпал ягоду по тротуару, тут же налетела целая стая, разогнать их не выходило, наглые птицы вспархивали, облетали её со спины и снова жадно въедались в сочную плоть. Другим тёткам на потеху. Ещё с полчаса ожидания пролетели незаметно, наконец автобус пришёл: вдавились, набитый, трясётся, детей укачивает, и меня тоже. Все потеют, толкаются локтями, поближе к окнам нараспашку, сидящие бабки тут же орут на сквозняк, требуют закрыть немедленно, крупные потные мужики, не стесняясь в выражениях, посылают их на тот свет…
«Вас?»
«Признавайтесь!»
«Семья – это лишь прикрытие».
Двадцать минут ещё в пути, Саша ничего не ощущал, предвосхищал… а дальше?.. Идёшь по тропинке, всё меняется неотвратно, заборы чахнут на глазах, сереют, а за ними всё те же курицы, новые курицы, но у них, как и у прошлых, – мохнатые лапки, собаки без цепей, но ни одна не смеет разводить лай, только если издали, пока не унюхают и не признают, тогда виновато опустятся на землю, понурив уши. Постаревшие соседи охают, улыбаются, укоряя его, что редко навещает мать, пока коты трут головы о штанины. А дальше – растяжимость понятия «дом», тёплый поцелуй матери, её объятия и счастливые морщинки в уголках глаз, он не видел её всего, кажется, около года, но сейчас нельзя заикаться о времени, лишь влажные губы на своей щеке и слезы на глазах.
