Десятки, сотни километров едва тронутых лесов, степей и болот благодаря скоростным автострадам, поездам, самолётам остаются для пассажиров малозаметным мелькающим фоном, лишённым плотности, объёма и той удивительной меры страха не испорченного человеком пространства. Границы между городами стираются, за окраиной начинается окраина, точки цивилизации – как ребра сложенного веера или мехов гармони, и не остаётся места неназванной и необозначенной территории там, где всё измеряется минутами. В пять минут седьмого на углу Первого Гончарного и Нижней Радищевской, Екатерининской и Советской, без опозданий; в третью луну к северу от железной дороги средь густого леса на холме, где берёт начало ручей под созвездием Волопаса. Сколько есть городов и улиц, их замощённых мёртвых тротуаров, столько люди знают о себе, гуляют вечерами под фонарями, охраняемые абстрактными стенами правопорядка, путешествуют от одной площади до другой, но сколько ещё есть
«Что побудило вас поехать в N*?» – вопрошает хвост глухаря.
«Вы не были там довольно давно».
«Да и что вам делать там?»
«От вашего дома не осталось и камня на камне».
«И вы знаете, кого винить».
Искра.
Предвосхищая этот момент, я мысленно проговариваю в голове всё то, о чём пишу здесь, каждый фрагмент, каждую завитушку, стараюсь ничего от себя не утаивать. Я всегда был неаккуратным и расточительным, жил уверенностью, что фортуна на моей стороне и момент ещё представится, я дотянусь до него сквозь года. Я готовился, искал лазейки, выстраивал связи, и тем не менее вы требуете от меня практически невозможного, господа трансцендентные судьи и прокуроры, к тому же присяжные подохнут со скуки.
Вы вменяете мне превышение полномочий, а мне – будучи чернильным отголоском – не по себе смотреть на вас снизу вверх, вы требуете вспомнить, но как это осуществить? Всё застыло, берёзы мертвы, как и надежды на живую простоту. Чтобы воскресить те деревья, нужен дар, а не только желание. А свобода, пошла она куда подальше, если не будет в ней шиповника, в чью колючесть можно нырнуть с разбегу!
Однажды утром, перед школой, проходя мимо конуры, я не увидел собачьей миски и сразу всё понял. Мне кажется, именно тогда что-то зародилось во мне – первые проблески сознания, а до – меня просто не было, ну или почти не было.
Утра я ценил больше вечеров, утром и краски ярче, и звон камыша в лугах расстилается шире, даруя простору свои чистые ноты. Я люблю детство и вспоминать мальчишку, которого опережает моя мысль в погоне за ободранными коленками, нелепый, худой, непропорциональный – он скачет в лесу между усыпанными хвоей пригорками, меж чёрных ручьёв, понедельников и четвергов, несмотря на плохую погоду и вой диких зверей.
«Вы и сами понимаете, что это не относится к материалам дела», – шепчет глубина конуры.
«Ничто не относится».
«Честно говоря, нам глубоко наплевать».
Мы переплывали реку. Далёкие пейзажи мало чем отличались от нашего берега, единственное что – застройки больше. Оказывается, что отсюда наш берег смотрится куда интереснее и притягательнее, чем их берег с рядами кирпичных коттеджей и какими-то розовыми будками через каждые двести метров. Плыву обратно, не чувствуя сопротивления воды, перед глазами стоит необъятное поле пшеницы, осиновые островки справа, деревушка серая слева, а вдали лес… Синий лес. Важно это или нет? До определённого момента во мне не было ничего, кроме этого: выбить фонарь – да без проблем! Схватить колосок рукой… только чужие гербарии, избытки прошлого, избитые-переизбитые анахронизмы. Запомнить можно так мало – три, четыре отрывка жёваные-пережёваные, но такие тёплые, уютные, в шкафу на полках сложенные: безделье, собачий лай, осой ужалены – непринуждённо вспоминаемы, черным-черно, моргнёшь, и нет, и не было… и тот, кто рядом был, плечами пожимает, улыбается, наверное – сон, растянутый из точки, – в точку собирается…
«Давайте проясним одну немаловажную деталь: вы ехали, чтобы разыскать некую Тамару?»
«Это вообще кто?»
«Не отнекивайтесь».
«Другой цели у вас быть, конечно же, не могло».
«Вы зависимы».
«Как и все мы».
