Кто он для неё? Даже слов не найдётся, чтобы выразить, и не найдётся особых чувств, чтобы это уловить; здесь он дома, и всё уже видено и слышано миллион раз, и пусть скучно порой до физической немоготы и нутро спешит бежать, чтобы потом спешить вернуться, ведь здесь он – не просто плоть и кровь, он есть суть и смысл существования, а мать – та безусловная любовь, без границ и требований, о которой мечтают, но ищут упорно не там. Вот она перед ним, усталыми руками гладит по лохматой голове, словно ему четыре и она забирает его из сада, а перед ней он – четырёхлетний – радостно тыкается в юбку, сияет сыновьими глазами, озарёнными красками детства. Кем бы он ни был, здесь его ждут. Кем бы он ни стал… потому ему и не остаётся другого, как возвращаться снова и снова и тоже любить в ответ; да, он совсем скоро уедет, да, уже завтра его потянет обратно в большой город, в большую страну, другие города, другие страны, где суждено ему быть вечно посторонним.
Успокоение не где-то на алтаре или на куче золота, оно – здесь, в этом маленьком доме со старыми окнами, через утомлённые стёкла которых он с рождения наблюдал за небом и миром под его оживляющим сводом. Лишь здесь, сидя на скамейке перед матерью, а она будет жаловаться, что нашла ещё несколько седых волосинок, он будет улыбаться и с упоением смотреть на неё. Маленькое уютное язычество, молча отпускающее все грехи и благословляющее человека на всё. Словно сон с размытыми очертаниями и звонким смехом, детской радостью, детскими слезами и самыми настоящими обидами, что сменяют друг друга ежеминутно, дождевые черви и майские жуки, иглы боярышника тонут вместе с синяками и ссадинами среди наших улыбок и любопытства, среди изумительной белоснежности цветущей яблони и солнечного света. Единичные впечатления, не подвластные ни кисти художника, ни разрушению временем, они лишь становятся ярче и насыщенней, они переливаются осколками цветного стекла в калейдоскопе, сливаются в единое целое, словно колокольчики в поле, поддавшиеся лёгкому порыву западного…
«Вы приехали в пустой дом».
«Ржавая личина скрипнула так, будто её никогда не открывали».
«Правильно».
«Ведь никто не входил сюда много лет».
«Зачем вы убили их?» – слышится в шорохе материнских объятий, и шорох её волос превращается в шорох карандаша 7Н по бумаге.
Но я сильнее. Всё хорошо, слишком хорошо, всё возвращается на свои места. С каждым разом сложнее и сложнее, деталей становится всё меньше, а весят они больше и звучат так, будто за углом разверзлась пропасть, в чью бескрайнюю пустоту сыплются хрупкие стекла, и ты не можешь не видеть это, не можешь, как раньше, задёрнуть занавеску и обнаружить плывущие за окном облака на неизменно жёлтом фоне. Но тем не менее – возвращаешься.
Трёхсотый круг. Вчера – это лишь часть моей повседневности; дерево, на ветви которого я удобнейшим образом расположился, делит со мной одиночество – так в зное и скуке могли утекать часы, дни, недели, и я не думал о том, что эта берёза – очередной пленник в моей клетке. Сейчас я ищу одиночества среди «леса наоборот».
«Зачем вы спилили лес? Бессердечный вы человек, бессовестный».
«Вы представляете, какой вред экосистеме вы нанесли своими бездумными действиями?»
«Миллионы жучков, паучков, лосей и птиц вмиг лишились своего дома из-за вашей безмерной одержимости дырявыми воспоминаниями!»
«Должно быть, вы считаете себя выше природы?»
«О, как вы заблуждаетесь».
«Вы всего лишь вредоносная плесень».
«Вы в гостях!»
По правде говоря, даже поцелуй матери при встрече показался ему несколько тусклым в сравнении с тем, как эту сцену рисовало воображение. Саше почудилась даже некоторая толика наигранности в её радости. Мать произнесла в точности те слова, которых он от неё ждал, с теми же самыми паузами и интонациями. Он рассчитывал, что паучьи лапки в уголках глаз, становящиеся раз от раза всё глубже, растрогают его, но ожидание беспощадно сожрало изрядную часть чувства, и оттого даже в своём поведении он обнаружил дурной привкус заезженного до дыр сценария, бессовестно раскрытого в программке. И что печальней всего, это произошло не вдруг и не с луны свалилось, так было всегда, но только теперь он вдруг обрёл способность замечать это.
«Это не шиповник, а ты сам вырван с корнями».
«Вы, как всегда, плохи! Мистер Саша. Озорничаете в детальках. Впадаете не пойми во что. А сути ни-ни!»
«Мы вас за это вздёрнем на рее».
«Поросёнок вы, мистер Саша!»
Тем не менее собрался, отмахнулся. Ох уж эти ожидания, сколько раз можно наступать на те же грабли?
