Собравшись с силами, чтобы окончательно не утратить образы, которые взращивал и лелеял в себе и которые теперь таяли на глазах, он бесшумно приоткрыл дверь в комнату матери. Подкрался к изголовью кровати и попытался в потёмках различить облик самого родного человека. Задержал дыхание, увидев перед собой всё те же спокойные красивые, не испорченные суетой черты, сердце затрепетало, и вдруг до жути захотелось поцеловать, извиниться, но не стал, сдержался в наказание себе. Разве достоин он этого? Не надо будить, а то потом не уснёт… и в тот самый миг, когда он уже намеревался уйти, глаза спящей женщины вдруг распахнулись шире возможности век, чёрные, воспалённые, дьявольские очи вытаращились. Молодой человек вскрикнул скорее от неожиданности, чем от страха, всё вокруг разом зашевелилось, закопошилось тьмой, из каждого угла посыпались безмерные чёрные туловища, только Саша спохватился бежать, как вдруг почувствовал: что-то холодное и мерзкое оплетает ноги, и мать – так далеко, это уже не она, контуры её лица приблизились насильно к огромной Хозяйке кофейни, а потом и вовсе потеряли всякое сходство с человеческим существом, раздался звук будто со дна: тихо, тихо, и тут – хлюп – словно щебёнку кинули в колодец – на фоне угрожающе нараставшего гвалта, и что-то тянет вовнутрь, оплетает, увлекает в лживое, чужеродное, мёртвое марево, и сизые тени водят хороводы, нацепили маски посетителей чёртова кафе: гогочут, тявкают, галдят. Ещё рано! Мы так не договаривались! За окном вспыхнуло: раз, два. Сирена. Вопли. Содрогнулся даже не дом, но фундамент истории и лёгкий налёт цивилизации. Мою воспринимающую сущность вмиг охватила лихорадка, но это состояние ничуть не угнетало ясности ума и не пугало, напротив, через болезненно обострённое любопытство катализировало процесс разложения моих воспоминаний. Я горю и забываю…
Необходимость проснуться в постели, обливаясь от ужаса пóтом, никогда ещё не была столь актуальной. Жар сменяется ознобом, и через посредство последнего в памяти воскресает звук едва оттаявшего снега, кап-кап на протёртость линолеума, за спиной – входная хлопает дверь, тут же подтягиваются мерзкие проклятия, источаемые столь же мерзкими пропитыми голосами, сливающимися в один сплошной бубнёж, – тени с кухни проклинают его, угрожают его несчастной матери, предстают неотъемлемой составляющей раннего детства. Бездействие выдаётся за содействие. Саше же – напуганному и непомерно маленькому – ничего не остаётся, кроме как трястись в коридоре, продолжать уменьшаться под натиском шантажа.
«Сколько невинных жизней!»
«И всё это можно прекратить».
«Всего одно слово».
«Отпустите ситуацию».
«Расскажите лучше, каким вы были ребенком?»
«Были ли вам свойственны акты жестокости?»
«Подвергались ли вы сексуальному насилию со стороны взрослых?»
«Может, был у вас какой-нибудь дядя, с которым у вас были тайны?»
«Может, вас водил он за гаражи?»
«Нам нужны детали».
«Были ли у этого дяди усы?»
«Щекотал ли он вас своими усишками?»
«Может, поэтому вы такой угрюмый злюка?»
Завсегдатаям кофейни нужно было, чтобы и я тоже сделался неясным наполнением (наваждением) чужих снов. Они не были ни детьми, ни взрослыми: всё относящееся к личности и возрасту было стёрто с их лиц наждачкой. Отсутствие всякого рода запахов гарантировало готовность впитать в себя чужую роль. Реплики их – всегда бессодержательные, оторванные от контекста – маскировались под внутреннего собеседника. Без их поганого шёпота заснуть было уже невозможно, а значит, и проснуться тоже невозможно: как только наступала тишина, они терялись из виду, распространялись, мерещились в каждом шорохе.
Приходится прикладывать ухо к стене и не дышать, жадно прислушиваясь. Где-то скребётся мышь незримая, так стоит Саша полчаса-час, с закрытыми глазами, снаружи дышит ветер, а внутри – ничего. Когда тени бормочут себе под нос, как-то спокойней, по крайней мере, ясно, что они здесь – забились в свои щели. Тогда можно и подремать, но стоит им заткнуться, как они оказываются везде и сразу:
«Зеваю».
«Было ли что-нибудь ещё?»
«Господин Саша, не отвлекайтесь, пожалуйста, во время дачи показаний».
«Расслабьтесь».
«Представьте, что находитесь на телешоу».
«Вам же не понаслышке известна процедура».
«Нам нужно всего лишь ваше согласие».
Детские страхи страшнее взрослых – призраки призраков, отпечатанные в памяти местами силы и местами бессилия. Вы не можете причинить никакого вреда, но и я вам ничего сделать не могу, вы бессильны передо мной, а я бессилен перед вами, но это неравноценные бессилия. Ни двое, ни трое, ни четверо – сколько таилось их на периферии зрения? Я смотрю на Хозяйку, кто-то сидит тут же по правую руку за барной стойкой и потягивает кофе, ещё один – у двери, спрятался за газетой, парочка – в углу.
…Мы пребываем в неопределённости до тех пор, пока не грянет гром.
