Очнувшись окончательно на рассвете, Саша распахнул дверцы старого шкафа и стянул с полки растянутую коричневую кофту с подобием кельтского узора, затем тихонько вытек во двор. Скошенные крики сороки и молочно-синее свечение неба нисколько не отрезвляли сонный разум, как и утренняя прохлада и серебряная роса, щекочущая щиколотки, – опосредованное самоосознание через едва зам-м-м-метную дрожь в конечностях. Он присел, облокотившись на одно из дерев, пытаясь избавиться от косо налипшей мысли, будто картинка, бодрствующая теперь перед его глазами, не имеет ничего общего с оригиналом: нет березы, лежит она где-нибудь бревном, спиленная, в одной горе с другими брёвнами, а здесь – лишь котлован, качели и те отдали на переплавку, а там их просто выкинули во вселенскую гору мусора. В памяти где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки, запачканной молоком одуванчиков, румяные от солнца лица щурятся и наблюдают за тем, как красные муравьи из муравейника под ясенем лениво расправляются с подкинутым чёрным, полные бабки в косынках и халатах ковыряются над грядками, старики душисто косят сено. Никто и мысли не допускает, что не будет когда-нибудь ясеня. Ясень издох сам, не выдержал собственного веса, и ствол, надтреснутый, высушенный, лишаистый, – распилили до конца да сожгли, облегчив его участь. Ещё был лес совсем недалеко от дома, сразу за холмом – Синий лес. Там нужно мчаться через ручьи к единственной в лесу дикой яблоне, чтобы наесться от живота, лишь бы не тащиться лишний раз домой, – но леса нет. Всё заканчивается – вот одно из немногих непосредственных знаний, доступных человеку; неизбежно оно выставлено напоказ. Прошлое тает на глазах, но лес… это же тот самый лес, где он встретил её, наверное, поэтому он боится теперь подниматься на холм, чтобы не видеть вместо непроглядных сводов до горизонта перепаханную землю, едва успевшую зарасти плешивым кустарником, ведь, пока он не узрит своими глазами пни, лес – есть, а значит, есть где падать его самолёту, где, беззвучным шагом пробираясь от дерева к дереву, напрягаешь слух в почти кромешной обесцвеченной тьме и чувствуешь долгий материнский вздох, прежде чем она продолжит читать со слайда текст, который мы оба знаем наизусть. Слайд с характерным звуком прокрутится, хрустнет под ногою ветка, и рука найдёт на сосновом пергаменте капли ещё тёплой смолы. Коробка с подписанными диафильмами, запах разогретой лампы, поддёргивающий пыль луч фильмоскопа в форме пушки («Ф-7»), как само собой разумеющееся чудо – дополнение к плотной пелене грёз. Долго ли, коротко ли…
Кажется, я всегда где-то на этих протёртых до дыр кадрах. Вслед за сказкой, в тысячный раз перечитанной перед сном, погружаюсь глубже и глубже в чащу, и между выдумкой и правдой так сложно обнаружить разницу – границы нет от слова «совсем». А лес всё-таки был, не зря же наши старики пугали лесом непослушных детей. Может быть, мне нужна коробка с диафильмами? Тогда не странно, что я не нашёл её в столе, ведь она всегда лежала в тумбочке под зеркалом в человеческий рост, что расположилось в углу комнаты. Поздно. В следующий раз…
888На его глазах осыпались яблони, он остановился на секунду, чтобы запечатлеть волшебство апоптоза. Как белые лепестки, исполнив своё предназначение, жалко гниют под ногами, так и события прошлого оборачиваются в настоящем единицами исчерпанности; погода устоялась, вытерпела, и почти всё из того, что было дорого, что казалось возвышенным, больше не находит отклика в душе, и исчерпанность играет здесь не последнюю роль: не все чувства проходят испытание действительностью – образы, которыми он ещё пять лет назад мог упиваться во время долгожданной дороги домой (или обратно), теперь видятся недокуренными сигаретами в пепельнице некурящего. А радость-то там жила! Сейчас, находясь здесь, я мог, в принципе, заставить себя не замечать, но по-настоящему избавиться от котлована, от пустоты – так же непросто, как и достичь их. Ветвь, по которой я в детстве так легко вскарабкивался «на», оказалась слишком высоко, так высоко, что уж и не видать её. Берёза выросла больше, чем я, даже если учесть то, что её спилили и бросили гнить.
И вишня вслед за яблоней сбросила своё одеяние. Шестнадцатое июня – в этом году с большим опозданием. Пытаясь проникнуть в душу окружающей природы, слившись с бытом малой своей родины, Саша предсказуемо наткнулся на преграду.
Bloom's decision?
A stratagem. Resting his feet on the dwarf wall, he climbed over the area railings, compressed his hat on his head, grasped two points at the lower union of rails and stiles, lowered his body gradually by its length of five feet nine inches and a half to within two feet ten inches of the area pavement and allowed his body to move freely in space by separating himself from the railings and crouching in preparation for the impact of the fall. (James Joyce, Ulysses)
