Первая сегодня машина едет по полотну зигзагами, объезжает самые крупные отверстия и отверстия средние, оставляет за собой заметную издали стену пыли. Саша прикрыл футболкой нос и рот. Вот она – Тверца в своём тихом разливе: вверху на левом берегу в месте, где в Т* впадает небольшой ручей, с обрыва рыбаки в высоких резиновых сапогах клюют носами, даже не глядя на поплавки, а если провести воображаемую прямую перпендикулярно линии берега, носом уткнёшься в мыс, засаженный тополями. Лет пятнадцать назад ряды деревьев заметно поредели после ураганного ветра, вырванные с корнем стволы до сих пор лежат наполовину в воде. Где-то там меж поваленных тополей в по́росли акации желтоцветущей, колючей, густой и душной, где-то там – тропа… а сейчас надо быть втройне аккуратней, на мосту чуть дальше середины, помнится, был люк с расшатанной крышкой, вряд ли его заменили, а раньше смеясь через него перепрыгивали, держались за руки; направо-налево – простор и воля, вдали виднеется поле, щетина тёмного леса, почерневшие крыши перекошенных домиков, крыши красные особняков, трубы электроцентрали; с другой стороны через моста проезжую часть – города холст, ещё один мост – новый (то есть лет двадцать назад ремонтированный капитально, нормальный ещё).
Тьфу! Как ни прикрывайся, всё равно песок во рту. Разве могут быть сомнения в праве собственности на эти пейзажи? Ещё как могут. Теплится за спиной всё выше рассвет, при съезде с моста снова: склады, гаражи. Но ни одной души. Здесь нужно спуститься по лестнице оголённых прутьев, для виду присыпанных бетонной пылью и щебнем; вглубь района пройти мимо с закрытыми глазами, вдыхая свободно воздух стоянки спецтехники для уборки мусора, с открытым сердцем, распахнутым, внимающим мельчайшим изменениям внешности: трещинки – всё глубже, как морщины стареющего, фасады седеющие, пустыри плешивеющие, суставы ржавеющие, сосуды, теряющие эластичность, обрастающие бляшками… умирающий… замшелый… раздавить – так и просится уничтожить, чтобы затем возродиться из пепла, почва глинистая, солёная, обедневшая, здесь никакие молодые посадки рябины не приживаются, так и загибаются подвязанные; нужно пройти весь этот гербарий, чтобы попасть на бульвар (подобие бульвара, от бульвара только название), за высоким забором больница, где неисчислимо обхожены все процедурные кабинеты, массажи, ЛФК, прогревания парафином, сказки Бажова на полке, ноги сами идут, сворачивают вновь за угол, к магазину сантехники, цветочному, проходят между двух детских садов и приближаются к зданию школы.
Школа была более-менее. Ничего необычного – севшее на бок трёхэтажное здание, коробка с вырезанным посредине двором, крашеные стены, полы линолеума, пластиковые окна без стекол. В школьные годы, когда рамы были ещё деревянными, Саша мало чем отличался от большинства детей, был худ (не самый худой), невысок ростом (не самый низкий), немного замкнут в себе. Этот период жизни теперь столь малозаметен, что в отдалении превращается в синий экран смерти и треск винчестера, и больше ни-че-го.
«Вы слышали голоса, когда были ребёнком?» – трещит винчестер.
«Неужели? Как любопытно!»
«И что же они вам говорили, если не секрет?»
«Может быть, они вас в чём-то упрекали?»
«Что-то советовали?»
«Взывали к искуплению?»
«Может, вы и сейчас их слышите?»
«Шутка! Ну, не хмурьтесь!»
«Следует, наверное, посочувствовать вам?»
«Очень, очень трогательно – нездоровый ребенок, прям уникум!»
«Держите планку».
«Наверное, этот выдающийся факт биографии и призван оправдать то, что всё сказанное вами нелогично и непоследовательно».
«К тому же безвкусно и тривиально».
«Это так, к слову. Продолжайте».
Откуда это берётся? В голове не укладывается. Жёсткий диск сгорел, вместе с ним сгорело и прошлое: фотографии наших с тобой не сомкнутых в вершине треугольников. Очертания словно из хлопка: печатные реплики вместо живых звуков. Звук лишь один – шёпот кого-то невидимого, почти привычный шёпот, и три четверти каждого часа – время, когда в голове вертится страшное желание раздавить эфемерный источник, чем бы он ни оказался, уничтожить выдуманных врагов, которые в тысячу раз живее, чем живые. Что это? Оно было всегда? Или же это и впрямь искажения времени, почти что случайные шумы, нагло указывающие на дыры в сюжете?
«Убивать».
«Тебе хочется этого больше всего на свете. Не стать космонавтом, не спасти себя, свою мать, нет. Даже заплатив ценою своей души, ты с присущей детям жестокостью желаешь изводить до смерти первоначало гадящего в твою жизнь обстоятельства».
«Ты мечтаешь вбивать по ржавому гвоздю в каждую фалангу, очень-очень медленно сплющивать шею, наслаждаясь беспомощностью несуществующего перед существующим, и не имеют значения доводы о недопустимости подобного опыта, главное – осознание – чтобы лицо твоё навечно застыло перед глазами».
«Око за око».
«Перед чьими глазами?»
«Кому? Кому вы всё это собрались делать?»
«Нам, что ли»
«Да пожалуйста, сколько угодно!»
«Что вам стоит бросить этот идиотский скоблящий бумагу карандаш и протянуть к нам руки?»
«Вперёд! Мы только за!»
«Нет? Не будете?»
