Момент в преддверии точки, где в единое целое сливаются три дороги пред здоровым валуном: «направо пойдёшь – жить будешь, налево пойдёшь – умрёшь, прямо пойдёшь – коня потеряешь». Скрипнули ржавые ворота, он обернулся, а там – никого. Во дворе остались американский вяз и клён, а когда-то там были: с десятка два кустов сирени, определяющих границы двора, столько же аронии (попросту – черноплодки), заросли шиповника по центру, грузовик на пенсии, отделяющий от двора ряды бельевых верёвок, небольшой куст караганы (попросту – жёлтой акации), небольшая туя, небольшая лиственница, берёза на берёзе, две черёмухи, здоровый прицеп от ЗИЛа 130-го, гниющие срубы непостроенной избушки, рябина, сильно разветвлённый клён, сколько-то ржавых качелей, боярышник, тополя, отделяющие восточную часть двора от шоссе, песочница. Он направился в сторону реки, через три ряда гаражей, сараев и огородов. Хорошо, чёрт! Всё своё, натуральное, пóтом и кровью взращённое, за огородами – заболоченный канал, поле, засаженное беленой больше даже «просто, чтобы было», чем для чего-то, сквозь поле тянется, вьётся глиняная размытая дорога, совсем не оформленная, посредине дороги возле покошённых домов – тугая колонка с водой, оставляющая каждый раз глубокие следы на ладонях, вокруг в любую погоду лужи набежавшей из колонки жижи, а если сделать круг и пройти, продолжив линию канала, вдоль длинной стороны поля, вдали на горизонте перед осиновой рощицей можно наткнуться на колодец, заросший дикой малиной.
В детстве я часто прибегал туда, но не для того, чтобы утолить жажду, ибо для этих целей годилась и колонка, а для того, чтобы посидеть в одиночестве на краю среди волшебных уховёрток и пауков, всматриваясь в глубь воды, прочувствовать шарм потаённости её родников и скрытой влаги.
Дорога, заправка… что же это… назад, скорей назад в малиновую зелень, умыться ледяной, горяченной, очнуться… глядя на отражение, заключённое в чёрном ореоле колодца, руки резво достают ведро со дна, чувствую: мокрое днище, а в ведре не вода, а яд, какой-то мазут вперемешку с солидолом и плавиковой кислотой. Я с отвращением одёрнул руку, и ведро с грохотом скатилось в опустевшие недра. А дальше и черёмуха осыпалась.
Пустая трасса, тихая окраина провинциальной столицы: склады, техпункты, ларьки, один-единственный магазин обуви на всю округу, банкетный зал, крестьянские избы, за ними набережная. Только у моста пыльная обочина сменяется изрядно изношенным тротуаром, худо-бедно залатаны какие-то случайные трещинки, что совершенно неоправданно, ведь всюду красовались пробоины посерьезней, но, так как «ямами» юридически считались только глухие отверстия размерами не более чем двенадцать в длину, шесть в ширину, шесть в глубину, а на мосту глубины шесть – ну никак не намерить, ибо после двух метров пирога из дорожного полотна, коммуникаций, каркаса и бетонных перекрытий непременно образуется сквозное отверстие, – никаких «ям» тут не числилось, ни одной. Пересекать мост и до бомбардировок было небезопасно, сейчас же это походило скорее на тревожный сон, чем на реальность. Саше приходилось местами ползти, он старался не думать о высоте, держась за шатающиеся ржавые перила. Мост шатался под его весом, а снизу переливалась бурлящей мутью Тверца.
Помнится, в детстве Саша часто наблюдал, как бесстрашные мальчишки и девчонки, перелезая через парапет, прыгали вниз. Они кричали и смеялись. Сам он никогда не решался совершить столь безрассудный поступок, хотя мечтал об этом, может, куда сильнее. Тома тоже прыгнула, стоило ей услышать о Сашиных страхах, он с замиранием сердца проводил взглядом её переполненный здоровьем силуэт в зелёном купальнике. Она исчезла в столбе брызг, а затем долго-долго не показывалась, проплыла десяток метров, вынырнула и, засмеявшись, помахала ему рукой.
«Она – мои страхи и мои желания», – успел подумать он.
Саша вытянул шею над краем обрыва, лежа теперь на животе, и наблюдал, как вода огибает торчащие прутья арматуры. Сильно обмелело. Он упрямо пытался обнаружить доказательства того, что это именно его воспоминание, а не чьё-то ещё: отзывчивый бархат тела, которое естественным образом впитывает в себя солнечное тепло и источает его во время полёта, пока с шипением не натыкается на поверхность воды. Чересчур обмелело.
