«Что ж. Тогда завалите-ка своё… свой рот».
«Будьте так любезны!»
«Ну, вы, конечно, разошлись».
«Выпейте-ка лучше ещё воды».
«Да, попейте лучше водички».
Вдруг средь бесприютной тишины, воспаляющей все худшие порывы воображения, перед Сашей проскочила с характерным каблуковым цоканьем девушка, она ловко и даже как-то агрессивно лавировала детской коляской меж руин, выбоин в асфальте и будто не замечала повсеместных разрушений и витающего в воздухе обезвоженного смрада, уже не столь едкого, но всё же местами достаточно настойчивого и переполненного возмущённым принятием смерти. Снова она. Проследил за ней: вглядывается в витрины магазинов так, будто те не разбиты и стекло не хрустит под ногами осколками, будто реки не обмелели, а небо не заволокло пеплом. Сам не знаю почему – испугался. Спешит-торопится, а ребёнок сонно покрикивает. Сворачивает на застывшую в беспомощном ужасе улицу: мимо лопнувшего пузыря цирка, утомлённых фрагментов Салтыкова-Щедрина, мимо ошмётков букиниста. Неужели? Снова чёртов «Ренисанс», пристёгивает коляску, долго возится с цепью, дёргает ручку: закрыто. Грохочет: никого. Издали ощущаю её отчаяние, назад бежит…
Много в природе дивных сил,
Но сильней человека – нет.
Он под вьюги мятежный вой
Смело за море держит путь…
La petite mort…
Стоп, остановись, не начинай…
А если начал, поскорее заканчивай.
Кто лежит рядом со мной в постели? На чью твёрдость среди ночи натыкается моя затёкшая нога? Тёмное пятно делит кровать пополам: одна часть принадлежит мне, другая – значится чужой и запретной; нечёткая граница проходит по контурам этого видоизменяющегося пятна: оно то сжимается, предоставляя мне чуть больше свободы, то, наоборот, распространяется, не спрашивая при этом моего мнения, – в эти моменты оттуда вываливаются чужие конечности, они бесцеремонно тянутся ко мне, прикасаются к моей коже.
Я пью воду из стакана, что покорно ждёт меня на тумбочке, но её не хватает, чтобы избавиться от липкой сухости на дёснах, с огромным трудом нахожу силы встать. Затем по холодному полу крадусь в туалет, не скрывая от себя того, что уснуть больше мне не удастся. На обратном пути делаю крюк мимо детской кроватки: тоже не спит, в улично-фонарном свете, под мерное раскачивание тополиных теней – буравит окружающее пространство вечно хмурым, оценивающим взглядом и сразу же начинает кряхтеть, требуя к себе внимания, знает, что я не посмею отказать.
Пытаюсь отыскать в памяти начало нашей общей истории. Не получается. Значит, не хочу. И не надо. Ночь – единственное моё и только моё время, а пятно бесформенно маячит сбоку, порождая недоверие перед показным благополучием. Днём этого нет, днём суета и всё хорошо, днём есть «мы». Хорошо ли? Или здесь кроется самообман?
Закрываются глаза в темноту, и мысль назойливо растекается: усталость друг от друга, безразличие, и как итог – сцены расставания в различных декорациях и тысячи вариантов реакций и реплик. Она (та, что я и не я одновременно) ждёт этого? Она хочет этого? Она больше всего на свете боится этого? Упивается тем, как беззвучно будет реветь в подушечную бязь. Щедро предвкушаю. Любимый вариант: никаких скандалов, разбитой посуды, будто и расставание тоже в подушку, девятнадцатый вальс в ля миноре, кто-то (уже и не разберёшь, кто именно) произносит наконец вслух то, что давно напрашивалось-набухало-нарывалось, вопреки нашей вялой привычке сосуществовать. Мы киваем друг другу в знак согласия, и всё. В идеале должен идти снег. Идти и тут же таять под ногами. Чтобы мочь растаять вместе с ним. Снег не говорит, не слышит, не чувствует.
Ночная правда такова: жалость по отношению друг к другу – не самый надёжный, но всё же фундамент, на котором выстраиваются скромные чувства. Не уважение, не страсть. Даже юношеское притяжение, питающее эротическую лояльность, не может полностью этот изъян компенсировать. Вторая точка соприкосновения издаёт звуки недовольства из своей кроватки. Жизнь случается будто по инерции: снег, вальс, он (тот, что он и не он одновременно), ребёнок. И ничему не суждено закончиться. Только в ночи, в отыгрываемых сознанием сценах.
Прошу, ночь, хватит лезть мне в голову. Ну.
Телефон вот-вот сядет. Клокочущее тыканье зарядкой в розетку: когда рядом кто-то должен спать и нужно не шуметь, все звуки приобретают грозные очертания.
