В помещении узла всегда толпилась уйма народу – как обслуживающего персонала, так и всевозможных пользователей. Появление в любое время суток высших чинов управления, как и самого главы, никого удивить не могло. Разведка как никак элитные, круглосуточные часовые родины.
Остроухов появился в узле ровно в 18:45, чтобы Кривошапко, примелькавшись, слился с пейзажем. Сам же – якобы прибыл на совещание-летучку сориентировать подчиненного.
Полковник сидел в операционном зале, держа в руках папку со свежими, недавно полученными депешами и внимательно их изучая. Увидев начальство, встал и дожидался патрона, пока тот не подойдет, стоя.
Остроухов предстал перед Кривошапко в очередном новом обличье. В каждом движении проглядывали сигналы освобождения от бремени и кристаллизующийся цели. Можно было предположить, что он вышел на прогулку с самим собой, дабы посмаковать посетившую накануне удачу, чья животворная энергия так сладко морит душу, зовет…
– Где посидим, в спецкомнате? – спросил Остроухов.
– Здесь. На виду, но в гуще… – окинув взором зал, определил Кривошапко.
– Конспиратору виднее… – согласился генерал.
– Начинать с выводов, товарищ генерал-полковник?
– Начинать буду я, изменилось кое-что…
– Как прикажите, Рем Иванович. – Кривошапко передал папку с донесениями, разыгрывая деловую встречу.
– Десятого января на территории Ливии, в Сахаре, разбился «Боинг», летевший по маршруту Мюнхен-Йоханнесбург. Слышал? – отложив папку на соседний стул, сообщил Остроухов.
– Да, но как это к нам? – пожал плечами Кривошапко.
– Еще как! – Восклицательный знак вспыхнул скорее в глазах генерала, нежели в озвученном.
– Любопытно… – молвил полковник, подумав: «Вот сейчас он и выложит все…»
Остроухов задумался. Казалось, прикидывает, что приоткрыть, а что утаить от сыскаря. Будто решившись, продолжил:
– В самолете летел наш парень и вез кое-что. Скажешь: до сороковин еще далеко, а поминки справлять уже поздно. И будешь, должно быть, прав. Только самолет разбился не вдребезги, а раскололся на две части, то есть боролся за живучесть до последнего. Судя по снимкам, передняя часть, правда, сгорела. В совместной поисково-спасательной операции ливийцы немцам отказали, сославшись на суверенитет своих границ. Сами же, скорее всего, и не искали. Отчаявшись, бундеса[36] обратились к американцам, и те через спутник засекли место аварии. С минуты на минуту разразится скандал, потому как Каддафи, несмотря на снимки, упирается пускать немцев в Ливию. Но деваться ему некуда, рано или поздно международному давлению уступит, что нам не улыбается вовсе… Чуть позже поясню, почему.
Зовут нашего агента Эрвин Колер. Он из личного резерва Куницына, подчиняется лишь ему. Завтра, не позже, чем к концу дня, узнай, какое место занимал в самолете Эрвин, и точные координаты падения самолета. «Зюддойче цайтунг» его на схеме приводит, но, как понимаешь, погрешность там в десятки, а может, и в сотню километров.
– У меня такое ощущение, будто я сам на том борту. Все это зачем?! – Кривошапко смахивал на человека, который, страдая амнезией, вдруг обрел память, и та надавила всей махиной.
– Теперь, похоже, пристыжу я тебя… – без всякого апломба съязвил Остроухов. – Если Эрвин сидел в хвостовой части, то, возможно, выжил, по крайней мере, при падении. – Генерал умолк, казалось, вновь сверяясь с внутренним навигатором. Чуть погодя развил мысль: – Дает нам это, правда, немного, ведь на сотни километров – огнедышащая пустыня вокруг. Но наиболее вероятно – погиб еще при приземлении. Если он сидел в носовой части, поиски сворачивай – сгорело там все. Окажись в хвостовой, то вариант актуален, при всех его издержках. Нам в общем-то не Эрвин нужен, а то, что он вез. Вез с собой, а не в багажном отделении. Как в воду глядели…
– Ну а дальше что? – зло спросил Кривошапко. Он часто моргал, похоже, норовя стряхнуть маску отупения.
– Дальше твой черед. Кто у нас главный опер? – подначил подчиненного Остроухов.
Кривошапко, закаленный в боях с самыми изощренными недругами, вдруг почувствовал, как пружина времени, дав под зад, отфутболила его в далекое детство, где он, трехлетний мальчуган, отбившись от родителей, затерялся на незнакомой улице. Со всех сторон обступают гуси, которых подпасок гнал с местного пруда. Их гогот разрывает барабанные перепонки, а уродливые клювы на длинных шеях вов-вот покалечат. И не заслониться – сковал даже не леденящий ужас, а непроглядный, застывающий в магму мир. Все, что остается, в этом склепе страха каменеть.
– Почему молчишь? Совещаемся ведь… – призвал к ответу Главный.
Обескураженный полковник, словно механическая игрушка на последнем взводе, дернулся правой рукой к лицу. Медленно склонившись, застыл в позе мыслителя Родена.
– Туфта все это… – невнятно пробурчал сыскарь.
Остроухову казалось, что он слышит собственный голос. Выдав свой ладный макет, он выдохся умственно и физически. На исходе же пронзило: идея нереализуема, смелый, но чисто авантюрный прожект.
– Ты что-то сказал, полковник? – не расслышав, уточнил генерал.
