Он присел. В предчувствии опасности его мышцы напряглись, словно тетива лука. Осторожно, будто учуявший добычу хищный зверь, он, дабы не выдать своего присутствия хрустом валежника, сделал несколько шагов вперед. Его нога коснулась чего-то мягкого, липкого и упругого. Это был его преданный батаб. Вернее, только верхняя часть его истерзанного тела. Ош-гуль поднял копье из неподвижной руки верного слуги. Измазанное еще теплой кровью, прилипающее к рукам древко напоминало бывшему накому ритуальный нож палача.
— Пришло время жертвы! Отдай богам свою кровь! — послышался чей-то зловещий шепот по ту сторону тумана. Карлика прошиб холодный пот. Этот голос он узнал бы из тысячи других.
— Где ты, Кукульцин? Выходи! — в бессильной злобе взревел Ош-гуль, словно затравленный зверь, оглядываясь по сторонам. Он все еще не утратил присутствия духа. Ош-гуль был готов к схватке. Мужество оставило черного колдуна, лишь когда в белом облаке окутавшего его тумана он увидел два немигающих зеленых огонька.
Такой свет мог исходить только из глаз священного ягуара. Он манил, околдовывал, звал, порабощал, лишал воли. Карлик понял, что боги оставили его. Каким-то невероятным образом Кукульцину все-таки удалось одержать над ним верх. Ош-гулю хотелось кричать:
— Проклятые боги, властители мира! Чем вы лучше людей? Вам стоит только увидеть призрачную выгоду, как вы бросаете даже самых преданных, но уже ненужных, неинтересных вам слуг.
Но вместо этого он, беспомощно хрипя, шагнул навстречу нефритовому зову глаз священного животного.
Точно так ощетинившийся тапир, пронзительно визжа, ползет в разверзнутую пасть удава.
В эту ночь грозный рык ягуара слышали в самых отдаленных уголках Земли фазана и оленя. Это было дурное знамение.
— Плохое время придет для людей ица, — повсюду говорили жрецы. — Кто-то растревожил ягуаров, теперь, разъяренные, они выйдут из леса и начнут убивать людей.
Даже мертвому Гурковскому, его духу, никогда не было так страшно, как в пещере перед тайным алтарем.
Казалось, все самое кошмарное с ним уже случилось. Ан нет! Не пребывай он в теле Тутуль-Шива, то быть ему, Гурковскому, всю жизнь поседевшим испуганным привидением. Нет, не будь он уже мертв, он бы точно умер от потрясения. Все началось после того, как Священный череп, наполненный образами людей, животных и даже когда-то происшедших событий, будто магическая сфера графа Калиостро, вдруг вспыхнул ярким светом, обнажив убранство пещеры. Словно причудливые гирлянды, заискрились арабесками сталактиты, нависшие над алтарем ягуара, уставленного масками бога Тлалока.
Последующие события Гурковскому помнились смутно, но и то, что он успел запомнить, наводило на него неописуемый ужас. Из черепа, как из рога изобилия, стали выпрастываться твари, о существовании которых он даже не подозревал. Самыми симпатичными в этой армии уродливых полусгнивших рож и тел были, пожалуй, гидры и сатиры. С гиканьем, чваканьем, ревом они разбегались, расползались, разлетались по лабиринтам пещеры. Гурковского вернуло в чувство пение детского хора и поддерживающие его тяжелые мужские голоса.
Это пели тринадцать мальчиков и тринадцать жрецов, со слезами на глазах умолявшие пощадить того, кто нарушил покой этой пещеры. Под занавес этой странной мессы они отрывали головы птицам и поливали их кровью алтарь, после чего армия вырвавшейся на свободу нечистой силы со свистом реактивного самолета устремилась обратно в лоно черепа, освободив дорогу огромному ягуару, величаво ступаемому вверх по лестнице.
Гурковский устремился за ним и, вырвавшись из кошмарных оков пещеры, взмыл ввысь и, словно птица, полетел над землей, издревле населенной народом майя, его народом. Он пролетал над деревнями, городами, храмами и пирамидами. Видел рыбацкие лодки, охотников, крестьян, воинов, великих правителей и жрецов. И все они с удивлением и благоговейным страхом смотрели на него, Посланника богов — Священную птицу Кацаль. И всюду и всякому говорил он:
