В прозе Вальзера (как преимущественно во всём современном искусстве) всё происходит в голове автора, однако его вселенная – и отчаяние – не имеют ничего общего с солипсизмом. Она полна сострадания – сознания множества жизней, братства печали. «Кого я имею в виду?» – спрашивает голос Вальзера в небольшой вещи
1982
Смерть Данило Киша 15 октября 1989 года в возрасте пятидесяти четырех лет безвременно оборвала одно из самых значимых путешествий в мире литературы, предпринятых авторами во второй половине XX века. Он родился за несколько лет до Второй мировой войны на самом ободке «югославского котла» (в Суботице, близ границы с Венгрией) сыном венгерского еврея (Киш – венгерская фамилия), погибшего в Аушвице, и православной сербки из сельской Черногории, и рос по большей части в Венгрии и Черногории; он окончил филологический факультет университета в Белграде, здесь же начал писать, стал экспатриантом наполовину, то есть время от времени преподавал во Франции, наконец поселился в Париже, где и прожил последние десять лет. Так, на жизнь Киша пришлись, пожалуй, тяжелейшие испытания из всех, что история преподнесла жителям этой части Европы в ХХ веке: нацистская оккупация и геноцид евреев, затем насильственное присоединение к советскому блоку.
Конечно, год 1989, когда Киш умер от рака, стал годом чудес – годом крушения тоталитарных режимов советского толка в Центральной Европе. К середине октября распад этих формаций, некогда представлявшихся незыблемыми, был уже вполне очевиден; спустя три недели пала Берлинская стена. Может быть, на смертном одре Киш слышал только добрые вести. К счастью – и это единственное несколько утешительное обстоятельство его безвременной кончины, – он не увидел распада многоконфессионального, полиэтничного государства, гражданином которого был (его «смешанное» происхождение вполне позволяет называть Киша «югославом»), и возвращения на европейскую землю, в его собственной стране, концентрационных лагерей и геноцида. Ярый противник националистического пустословия, Киш возненавидел бы сербский этнический фашизм не меньше, чем ненавидел необольшевистскую официозную культуру Второй Югославии. Сложно представить, как бы он пережил разрушение Боснии.
Исторические потрясения и ужасы, которые выпали на долю писателя, сами по себе не делают его великим. Однако география определяет судьбу. Творчество Киша неотделимо от высокого понятия писательской ответственности, которая связана с родной страной. Киш родом из небольшой страны, где писатели, к счастью или к несчастью, общественно значимы, причем наиболее талантливые из них часто становятся законодателями в области нравственности, а иногда и политики. Может быть, чаще к несчастью. Так, именитые белградские писатели заложили идеологическую основу сербского геноцидального проекта – так называемых этнических чисток. Соглашательство большинства сербских писателей и художников, оставшихся на родине, с нынешним триумфом великосербского империализма указывает, что антинационалистические авторы, среди которых Киш был самым красноречивым и отважным, всегда остаются в меньшинстве. Пусть даже в силу своего темперамента и изысканно космополитической литературной культуры он бы предпочел менее ратный путь, то есть мир, где литература отделена от политики, Киш всегда находился под неприятельским огнем, а значит, атаковал и сам. Первым был бой против провинциальности. Речь не столько о провинциальности литературы небольшой страны (уроженцами бывшей Югославии были по меньшей мере два прозаика мирового уровня, Иво Андрич и Мирослав Крлежа), сколько о местечковости «государственной литературы». С этим недругом Кишу можно было сражаться оружием собственной независимости и художественного честолюбия. Но пришло время и более страшных врагов.
