Под ударением полностью

У Киша сложная литературная генеалогия, и он, конечно, упрощал ее, часто называя себя сыном Борхеса и Бруно Шульца. Так или иначе, супружество аргентинца-космополита и затворника-еврея из польского городка выглядит вполне естественно. Очевидно, Киш называл иностранных родственников, но обходил молчанием свою сербскохорватскую литературную семью. В частности, сочетая безмятежного и наблюдательного эрудита Борхеса с погруженным в себя, склонным к чрезмерной описательности Шульцем, Киш указывал на двойственный характер собственного творчества. Вообще, странные смеси были Кишу по вкусу. Его «смешанные» литературные методы – полнее всего они проявились в Песочных часах (историческая беллетристика) и Гробнице для Бориса Давидовича (вымышленная история) – дали ему ключи и от залов искусства, и от залов истины. Наконец, в литературе возможно выбирать собственных родителей. Но никто не обязывает автора заявлять о литературном родстве. Тем не менее Киш счел это для себя необходимым. Как всякий писатель, любящий читать, Киш жадно интересовался творчеством других. Талант восхищенного чтения делал его благодарным собратом по перу – об этом свидетельствуют, в частности, многочисленные переводы Киша современных авторов с французского, венгерского, русского, английского и сербскохорватского. Живя в изгнании, он по-прежнему оставался дома – и мысленно, и в творчестве, – несмотря на осознанное отчуждение от литературного мира родной страны. Сам он не покинул родину, хотя на родине – его предали.

Когда в 1989 году в Париже Киш скончался, белградская пресса погрузилась в национальный траур. Звезда-отступник югославской литературы погасла. Теперь, когда он был мертв и не представлял опасности, пришло время для панегириков – его стали превозносить те самые посредственности, которые всегда ему завидовали и срежиссировали его «отлучение от литературы», а затем, пока Югославия разваливалась на части, стали официальными писателями нового посткоммунистического, национал-шовинистического порядка. Разумеется, Кишем восхищаются все, кто искренне любит литературу, в Белграде и в других городах. Пожалуй, если брать бывшую Югославию, его больше всего любят в Сараеве. Когда я впервые посетила Сараево в апреле 1993 года, читатели и собратья по перу, скажем прямо, не засыпали меня вопросами об американской литературе, но их, безусловно, глубоко впечатлил тот факт, что я имела честь быть другом Данило Киша. В осажденном Сараеве Киша часто вспоминают. Строки яростного обличения национализма в Уроке анатомии – один из двух пророческих текстов (второй – это рассказ Андрича Письмо из 1920 года) – цитируют особенно часто. По мере того как светская, многонациональная Босния – Югославия в миниатюре – рушится под новыми велениями мононационального, унитарного государства, голос Киша звучит даже громче, чем прежде. Он заслуживает звания героя Сараева, ведь борьба этого города за выживание олицетворяет честь Европы.

К сожалению, честь Европы утрачена в Сараеве. Киш и его единомышленники среди писателей, выступавшие против национализма и подогреваемой со стороны правительства этнической вражды, не сумели спасти честь Европы, то есть те лучшие идеи, что Европе присущи. Но неверно утверждать, перефразируя Одена, будто великий писатель «не порождает никаких событий». В конце XX века (а с окончанием века уходит и многое другое) литература тоже находится в осаде. Творчество Данилы Киша защищает честь литературы.

1994

Начнем с названия. Которое не означает… ничего. В романе нет персонажа по имени Фердидурка. А ведь это только пролог к издевательствам. Опубликованная в конце 1937 года, когда автору исполнилось тридцать три, Фердидурка – вторая книга великого польского писателя. Название его первой книги, Мемуары периода созревания (1933), прекрасно послужило бы второму роману. Возможно, именно поэтому для второй вещи Гомбрович остановился на заглавии вполне заумном.

Первая книга, на заглавие которой варшавские рецензенты набросились так, как будто Гомбрович неумышленно сделал позорное признание, представляла собой сборник рассказов (он публиковал их в журналах с 1926 года). За два следующих года вышли в свет другие повести, включая парную (Филидор, приправленный ребенком и Филибер, приправленный ребенком), которые Гомбрович затем использовал, с насмешливыми предисловиями длиной в целую главу, в качестве интерлюдий в Фердидурке, а также первой пьесы, Принцесса Ивонна. Затем, в начале 1935 года, он занялся романом. Представлялось ли название тома причудливых рассказов – его словцо – «злополучным»? Теперь Гомбрович действительно собирался провоцировать публику. Он написал эпос в защиту незрелости. В конце жизни он заявил: «Незрелость – какое компрометирующее, неприятное слово! – стала моим боевым кличем».