Под ударением полностью

Тем не менее, каким бы причудливым ни был сюжет Фердидурки, ни один читатель не откажется от соблазна видеть в главном герое и в его тоске транспозицию личности и болезненных наклонностей автора. Делая Юзефа Ковальского писателем – и к тому же автором неудачной, подвергшейся насмешкам книги рассказов под названием, да, именно Мемуары периода созревания, – Гомбрович побуждает читателя не думать о человеке, написавшем роман.

Писатель, который увлекается фантазиями отказа от своей идентичности и привилегий. Писатель, который представляет свое бегство в молодость, изображая его как похищение, отказ от судьбы, ожидающей взрослого, вычитание себя из мира, в котором его знают.

А потом фантазия воплотилась в жизнь. (Лишь у немногих писателей жизнь так явно приняла форму судьбы.) В возрасте тридцати пяти лет, за несколько дней до роковой даты 1 сентября 1939 года, Гомбрович отправился в неожиданное изгнание, далеко от Европы, в «незрелый» Новый Свет. Это стало такой же жестокой переменой в его жизни, как и воображаемое превращение тридцатилетнего мужчины в школьника. Застряв, без средств и поддержки, в стране, где от него ничего не ждали, потому что о нем ничего не было известно, он получил божественную возможность «потерять себя». В Польше он был родовитым Витольдом Гомбровичем, видным «авангардистским» писателем, написавшим книгу, которую многие (в том числе его друг, другой замечательный польский писатель, Бруно Шульц) считали шедевром. В Аргентине, как он пишет: «Я был никем, поэтому мог делать всё что угодно».

Невозможно представить себе Гомбровича без двадцати четырех лет, что он прожил в Аргентине (по большей части – в весьма стесненных обстоятельствах) – в Аргентине, которую он приладил к собственным фантазиям, дерзости, гордости. Он покинул Польшу относительно молодым человеком, вернулся в Европу (но не в Польшу), когда ему было шестьдесят, и умер шесть лет спустя на юге Франции. Но не разлука с Европой сделала Гомбровича писателем: опубликовав Фердидурку за два года до отъезда, Гомбрович уже полностью сформировался как художник. Изгнание стало скорее провидческим подтверждением знания, что содержится в его романе, и придало направление и саркастический юмор его последующим сочинениям.

Испытания эмиграции – а для Гомбровича эмиграция стала испытанием – обострили его воинственность в вопросах культуры, как мы знаем из Дневника писателя. Дневник (это всё что угодно, но не «личный» дневник), в трехтомном издании на английском языке, читается как художественная проза свободной формы, постмодернистская вещь avant la lettre, то есть предшествующая изобретению термина, вдохновленная замыслом нарушения приличий, как и Фердидурка. Претензии на ошеломляющую гениальность и интеллектуальную остроту автора состязаются с беглым рассказом о собственной неуверенности, несовершенстве и смущении, а также с признаниями в варварских, «мужланских» предрассудках. Считая себя оскорбленным, а потому стремясь отвергнуть живую литературную среду Буэнос-Айреса конца 1930-х годов и осознавая, что в городе живет один бесспорно великий писатель, Гомбрович заявил, что находится «на полюсе, противоположном» Борхесу. «Он глубоко укоренился в литературе, я – в жизни. По правде говоря, я антилитература».