Ревностный распорядитель собственной легенды, Гомбрович говорил правду и одновременно лукавил, утверждая, что успешно избежал всех форм величия. Ибо что бы он ни думал и какими бы ни хотел представить нам свои мысли, создание шедевра влечет за собой неизбежные последствия и, в конечном итоге, признание. В конце 1950-х Фердидурку наконец перевели (благодаря меценатам) на французский язык, и Гомбровича «открыли». Такого успеха можно было только желать – последовал триумф над противниками и недоброжелателями, реальными и воображаемыми. Но писатель, который советовал читателям избегать всякого самовыражения, остерегаться любых убеждений и недоверчиво относиться к собственным чувствам – то есть прежде всего не отождествлять себя с тем, что их якобы определяет, – вряд ли мог не настаивать на том, что он, Гомбрович, не есть эта книга. Действительно, он должен был ей уступить. «Произведение, преобразованное в культуру, парило в небе, тогда как я летел эшелоном ниже». Подобно огромной заднице в конце романа, сопровождающей в вышине безразличного героя, летящего обратно в нормальный мир, Фердидурка вознеслась в литературные эмпиреи. Да здравствует ее возвышенное стремление осмеять все попытки «нормализовать» желание… да здравствует дух великой литературы.
2000
<p>Педро Парамо</p>«В Комалу я отправился, когда узнал, что там живет мой отец, некий Педро Парамо. Сказала мне про это мать. И я обещал ей, что после ее смерти тотчас пущусь в дорогу и разыщу его. Я сжал ее руки, подтверждая нерушимость данного мною слова. Она умирала, и я готов был обещать ей всё что угодно»[12]. Уже с первых фраз Педро Парамо Хуана Рульфо, как и с начала новеллы Генриха фон Клейста Михаэль Кольхаас или романа Йозефа Рота Марш Радецкого, мы осознаем, что находимся в обществе замечательного рассказчика. Фразы колдовской лаконичности и прямоты, затягивающие читателя в книгу, сверкают великолепной законченностью, будто начало старой сказки.
Однако ясный, прозрачный стиль начальных страниц романа – это лишь первый шаг. В действительности Педро Парамо – повесть неизмеримо более сложная, чем кажется вначале. Предпосылка книги – умирающая мать, отправляющая сына в мир, на поиски его отца, – сменяется адским многоголосием. Повествование разворачивается в двух мирах: в Комале настоящего, куда направляется Хуан Пресиадо, и в Комале прошлого, что есть деревня воспоминаний его матери и молодости Педро Парамо. Повествование мечется между первым и третьим лицами, настоящим и прошлым. (Великие истории не просто излагаются в прошедшем времени, они – о прошлом.) Комала прошлого – это деревня живых. Комала настоящего населена мертвецами, и встречается прибывший в деревню Хуан Пресиадо только с призраками. На испанском páramo означает пустошь, бесплодную землю. Мертв не только отец, которого он ищет, но и все остальные в деревне. Будучи мертвы, они не в силах выразить ничего, кроме своей сущности.
«В моей жизни много молчания, – сказал однажды Рульфо. – Так же и в моих сочинениях».
Рульфо говорил, что долгие годы носил в себе Педро Парамо, прежде чем понял, как написать книгу. Он исписывал сотни страниц, затем уничтожал написанное; однажды он назвал свой роман упражнением в удалении. «Практика создания рассказов дисциплинировала меня и заставила понять, что необходимо исчезнуть и позволить своим буквам говорить, как заблагорассудится, что, может показаться, привело к нехватке структурированности. В действительности, однако, в Педро Парамо существует структура, однако эта структура соткана из молчания, из повисших нитей, вырезанных сцен, в которых всё происходит параллельно во времени, которое есть не-время».
