Под ударением полностью

Будто соглашаясь, от недостаточного понимания сути дела, с мнимыми аргументами Гомбровича в его ведущемся исключительно в собственных интересах споре с идеей литературы, многие теперь считают его величайшим произведением не Фердидурку, а Дневник.

Никогда не забудутся знаменитые первые строки Дневника:

Разобравшись с этим, Гомбрович посвятил пятничную запись утонченным размышлениям о статьях, которые ему довелось прочитать в польской прессе.

Гомбрович рассчитывал на то, что его эгоцентричность покажется обидной: писатель должен защищать свои границы. Но писатель должен также отказываться от своих границ, а эгоизм, как утверждает Гомбрович, – это предварительное условие духовной и интеллектуальной свободы. «Я… я… я… я» – одинокий эмигрант показывает нос «нам… нам… нам… нам». Гомбрович никогда не переставал спорить с польской культурой, с упорным коллективизмом ее духа (который обычно именуют романтизмом) и одержимостью ее писателей национальным мученичеством, национальным самосознанием. Неутомимый интеллект и энергия его наблюдений за культурными и художественными спорами, уместность его вызова польской благочинности, бравурная полемичность сделали его самым влиятельным прозаиком второй половины века в польской литературе.

Польское чувство маргинальности по отношению к европейской культуре и западноевропейским тревогам, обусловленное, в немалой степени, продолжительной иноземной оккупацией Польши, подготовило злосчастного эмигранта – причем, возможно, в большей степени, чем он того желал, – к многолетней и почти полной изоляции как писателя. Мужественно он взялся за то, чтобы придать глубокий, несущий избавление смысл своему положению незащищенного изгнанника в Аргентине. Изгнание послужило испытанием его призвания и расширило его границы. Так, культивируя свою неприязнь к националистическому ханжеству и самодовольству, Гомбрович стал подлинным гражданином мировой литературы.

Спустя шестьдесят с лишним лет, после того как была написана Фердидурка, немного осталось от собственно польских мишеней хулы, исходившей от Гомбровича. Они исчезли вместе с Польшей, в которой Гомбрович был воспитан и достиг совершеннолетия, – разрушены чудовищными ударами войны, нацистской оккупацией, советским господством (что помешало Гомбровичу вернуться на родину) и этосом потребительства, который утвердился после 1989 года. Столь же старомодным выглядит сегодня его предположение, будто взрослые всегда утверждают, что достигли зрелости:

Эта декларация будто звучит из другого мира. Насколько же маловероятно, чтобы сегодня, скрывая какие бы то ни было недостатки, люди рассуждали в столь отвлеченных категориях, как «красота», «благость» или «истина». Европейские идеалы зрелости, культуры, мудрости неуклонно уступают место торжеству «вечной молодости» в американском стиле. Дискредитация литературы и других проявлений «высокой» культуры как элитарной или нежизненной служит краеугольным камнем новой культуры, ведомой ценностями развлечений. Откровенность в отношении собственных сексуальных желаний стала рутинным, если не обязательным, вкладом в общественные развлечения. Всякий, кто теперь утверждает, что любит «неполноценность», обязан сказать, что неполноценность – это в действительности превосходство. Вряд ли устоявшиеся мнения, против которых выступал Гомбрович, по-прежнему представляют большую ценность.

Может ли Фердидурка всё еще оскорблять? Всё еще казаться возмутительной? Вряд ли, если исключить едкое женоненавистничество романа. Представляется ли книга по-прежнему экстравагантной, блестящей, тревожной, отважной, смешной… восхитительной? Да.