Под ударением полностью

Писатель – это в первую очередь читатель, причем читатель буйнопомешанный, читатель наизнанку, дерзкий читатель, утверждающий, что он может сделать лучше. И вполне справедливо, что, когда величайший из живущих авторов сочинил образцовую басню о ремесле писателя, он изобрел писателя, жившего в начале XX века, который решил, в качестве дела всей жизни, написать (части) Дон Кихота[14]. Написать еще раз. Воссоздать в точности так, как было задумано. Ведь Дон Кихот больше, чем любая другая книга, есть литература.

1985

13 июня 1996

Нью-Йорк

Дорогой Борхес!

Принимая во внимание то, что Ваши литературные творения всегда пребывали под знаком вечности, мне представляется не слишком странным адресовать Вам письмо. (Борхес, прошло десять лет!) Если кому-либо из современных авторов и предуготовано литературное бессмертие, то этот человек – Вы. Вы во многом оставались производным своего времени и культуры, и всё же Вы умели проницать свое время и культуру, нередко почти волшебным образом. Это было как-то связано с Вашим открытым, внимательным и щедрым отношением к миру. Вы были наименее эгоцентричным, наиболее прозрачным из всех писателей, а также самым искусным. Последнее можно связать и с естественной чистотой духа. Пусть Вы долго жили среди нас, но, развив в себе замечательные качества разборчивости и отстраненности, Вы стали опытным путешественником, способным мысленно переноситься в другие эпохи. Вам было присуще неповторимое чувство времени. Обычные для людей понятия прошлого, настоящего и будущего представлялись Вам банальными. Вы любили говорить, что в каждом мгновении содержатся прошлое и будущее, цитируя (насколько я помню) Роберта Браунинга, который, кажется, писал, будто «настоящее – это минута, когда будущее, рассыпаясь, обращается в прошлое». В этом тоже, конечно, проявлялась Ваша скромность: Вы любили перекличку собственных мыслей с идеями других писателей.

Ваша скромность всегда составляла неотъемлемую часть Вашего присутствия. Вы открыли нам новые радости. Пессимизм настолько глубокий и безмятежный, как Ваш, не нуждался в чувстве негодования. Скорее, такому пессимизму должна быть присуща изобретательность – а Вы и были невероятно изобретательны. Обретенная Вами безмятежность и способность к самопроницанию представляются мне образцовыми. Вы показали, что нет необходимости быть несчастным, даже в полной мере осознавая окружающий ужас. Вы как-то сказали, что писатель (и деликатно добавили – каждый человек) должен воспринимать всё с ним происходящее как достояние. (Вы говорили о своей слепоте.)

Для других писателей Вы стали огромным богатством. В 1982 году, то есть за четыре года до Вашей смерти, я сказала в интервью: «Сегодня нет живущего писателя, который значил бы для других писателей больше, чем Борхес. Многие скажут, что он величайший из живущих ныне писателей… Очень немногие авторы современности не учились у него или не испытали его влияние». Всё так и есть. Мы по-прежнему у Вас учимся. Мы по-прежнему Вам подражаем. Вы подарили человеку новый образ воображения, вновь и вновь провозглашая наш долг перед прошлым, прежде всего перед литературой. Однажды Вы сказали, что мы обязаны литературе почти всем, что мы суть и чем были. Если исчезнут книги, то исчезнет история, и человек исчезнет тоже. Я считаю, что Вы совершенно правы. Книги – не просто произвольная сумма наших снов и нашей памяти. Они предоставляют нам образец проницания собственных пределов. Кто-то считает чтение формой побега – побега от повседневной «реальности» в воображаемый мир книг. Книги означают нечто гораздо большее. Они дают возможность до конца раскрыть в себе человеческое.

Сожалею, но приходится сообщить Вам о том, что книги стали исчезающим видом. Под книгами я подразумеваю также условия чтения, которые делают возможной литературу и ее воздействие на душу. Нам говорят, что уже скоро мы сумеем по требованию вызывать на «книжных экранах» любой «текст», а также менять его внешний вид, задавать ему вопросы, «взаимодействовать» с ним. Если книги превратятся в «текст», с которым мы «взаимодействуем» согласно критериям полезности, то письменное слово станет всего лишь одним из «аспектов» нашей основанной на рекламе телевизионной реальности. Таково славное и, как обещают, более «демократическое» будущее, к которому нас готовят. Конечно, означает оно только одно: смерть внутреннего мира – и книги как таковой.

На этот раз в большом костре нет необходимости. Варварам не нужно жечь книги. Тигр уже в библиотеке. Дорогой Борхес, поверьте, что мне не доставляет удовольствия жаловаться. Но кому как не Вам адресовать сетования на судьбу книг – и самого чтения? (Борхес, минуло десять лет!) Мне всего лишь хотелось сказать, что мы по Вам скучаем, я по Вам скучаю. Вы по-прежнему влияете на умы. Эра, в которую мы вступаем, этот XXI век, станет по-новому испытывать души. Но, можете быть спокойны, некоторые из нас не покинут Великую библиотеку. А Вы, как прежде, будете нашим покровителем и героем.