Под ударением полностью

Хотя выход на экраны фильма Фасбиндера стал возможным благодаря телевидению (совместное производство немецкого и итальянского ТВ), Берлин, Александерплац – это не телесериал. Сериал строится на «эпизодах», которые предназначены для просмотра с известным интервалом – скажем, раз в неделю, как старые послеобеденные киносериалы по субботам (Фантомас, Злоключения Полины, Флэш Гордон). Части Берлин, Александерплац – в действительности, не эпизоды: фильм, так сказать, съеживается, если просматривать его на протяжении четырнадцати недель (так я впервые смотрела фильм по итальянскому ТВ). Презентация в кинотеатре – пять сегментов по три часа каждый в течение пяти недель подряд – это, безусловно, лучший из возможных способов показа. Но еще лучше было бы посмотреть весь фильм в течение трех-четырех дней. Чем больше посмотрит зритель за раз, тем лучше, именно так, как мы читаем длинный роман, – с наибольшим удовольствием и свежестью восприятия. В Берлин, Александерплац кино, это гибридное искусство, наконец-то достигло расширительных, открытых форм и кумулятивной мощи романа, осмелившись на длительность, превосходящую любой другой фильм, – и на театральность.

1983

В театре бунраку пьеса в первую очередь определена как физический объект – как текст. А текст священен – то есть плодороден. Отсюда торжественная серьезность церемонии, предваряющей каждое представление: рассказчик держит перед собой текст на вытянутых руках и кланяется ему, прежде чем положить на низкий пюпитр и начать читать. Бунраку – театр, проницающий границы актерского мастерства. Источники его драматического пафоса беспрестанно множатся и смещаются.

Пьеса разыграна, то есть продекламирована, то есть прочитана. Текст (продекламированный, пропетый, родившийся из стенаний) размечен музыкой трехструнного инструмента (сямисэн). Одновременно текст разыгрывают удивительно выразительные крупные марионетки (в половину или две трети человеческого роста). Воплощение драмы происходит собственно на сцене, перед зрителями: сцена представляет собой широкое прямоугольное пространство, где движутся фигуры – марионетки и кукловоды. Однако слова и музыка (их источник – один или несколько декламаторов и музыкантов, которые сидят справа от сцены, на помосте) являют собой параллельное исполнение. Диалог не «выключен» из пьесы, как в некоем жанровом фильме, но смещен, вынесен за пределы сцены, что сообщает ему выразительную и телесную автономию.

Драму характеризует двойное смещение эмоций, двойная шкала, двойной физический и эмоциональный темп. На сцене ведущий принцип бунраку – это своего рода антиистерия. Протагонисты – марионетки, а неживые актеры – немы. Бесстрастны и вездесущие кукловоды, приводящие их в движение. На декламатора, который не только не находится в центре (с точки зрения зрительного зала), но и физически неподвижен, возлагается задача максимальной выразительности. Большинство текстов, которые состоят из повествования, комментария и диалога, цветисты и эмоциональны, и повествование иногда превращается в продолжительное крещендо рыданий и вздохов. Фигура декламатора, действующего, так сказать, по доверенности, от имени марионеток, служит всего лишь одним из «устройств», посредством которых бунраку выделяет – разлагает, поясняет, проницает, усиливает – суть актерства.

Марионетка в ранней версии театра была просто гибкой куклой, которой управлял один человек. Изобретение в 1754 году марионетки, которой управляют три кукловода, подняло ее эмоциональную выразительность и жестикуляцию на непревзойденную высоту. Японская марионетка может закатывать глаза, поднимать брови, улыбаться, сжимать кулаки; она умеет томиться, одеваться, бегать, убедительно сводить счеты с жизнью. Ни одна струнная марионетка и ни одна ручная верховая кукла не совершает столь сложных и точных движений. Марионетки бунраку обладают способностью волновать зал, доводить зрителей до слез – они несравнимы ни с одной другой кукольной традицией.