Соединившись, влюбленные в опере, как правило, произносят одни и те же слова; они говорят одновременно, как одно лицо. Их слова перекликаются, рифмуются, ложатся на одну музыку. В вагнеровском либретто к Тристану и Изольде этот формальный принцип воплощен более буквально и настоятельно, чем в любой другой опере: влюбленные часто вторят друг другу эхом. В наиболее полном дуэте (сцена в саду в Действии II) они с упоением повторяют друг другу одни и те же слова, будто соревнуясь в желании слиться, умереть, отказаться от белого света. Разумеется, их реплики не вполне одинаковы – да и сами влюбленные отличны друг от друга несмотря на всё желание слиться воедино и даже обменяться личностями. У Тристана более развито самосознание. Восхвалив в Действии II вместе с Изольдой блаженство смертной тоски, Тристан по-другому выражается о смерти в последнем акте – в этом монологе он отделяет себя от Изольды, проклиная любовь. В Действии II именно Тристан в экстазе поет о зелье, что проникло в его вены, о напитке, что он вкусил с бесконечным восторгом. В Действии III он вспоминает только горькие флюиды: «любовные слезы» и проклятое зелье, которое, как он утверждает теперь, погружаясь в бездны горячки, он сам и сварил.
Для сюжетообразующей ситуации в операх Вагнера характерна избыточность и одновременно мучительное стремление к финалу. («Нескончаемая мелодия» – фраза Вагнера в отношении собственной музыкальной темы служит одним из формальных эквивалентов этой невероятной длительности, этого терзания.) Кровь беспрестанно струится из раны Амфортаса, но он не может умереть. Отец короля Титурель, предыдущий король Грааля, уже лежащий в гробу, восстает во время каждой церемонии с божественной чашей. Неподвластная времени Кундри, с муками оживающая в каждом действии, только и мечтает вновь заснуть. Вагнер превращает легенду о Тристане и Изольде в обмирщенную версию страданий и тоски, позже выраженных в опере Парсифаль, – причем Тристан играет первую скрипку. Тристан Действия III – прототип Амфортаса; он страдалец, который желает, но не может умереть, пока наконец смерть сама не приходит к нему. У персонажей-мужчин подсознательное стремление к смерти более развито, чем у женщин. (Кундри, страстно желающая перестать быть, составляет исключение.) Изольда стремится умереть только в Действии I, когда вместе с Тристаном выпивает зелье, которое считает ядом, тогда как Тристан деятельно ищет смерти во всех трех действиях, пока наконец ему это не удается – он срывает повязки с раны, узнав о приближении корабля Изольды. В Действии II Изольду посещают сомнения в собственной готовности умереть (или здравый смысл), когда она мечтательно произносит «это сладостное словцо – и», как в Тристане и Изольде. Разве смерть не разлучит их, спрашивает она. Нет, отвечает он.
В сужающейся перспективе исполненного муки третьего акта опера почти в исключительной степени предстает (или становится) историей Тристана. Если рассматривать сюжет расширительно, как историю двоих, Вагнер весьма вольно трактует старинную кельтскую легенду, и развязка в большей степени напоминает традиционную японскую трагедию двойного самоубийства – сведение счетов с жизнью любовниками, ситуация которых не вполне безнадежна, – чем, скажем, Ромео и Джульетта. (Кстати, изображение Вагнером любовной страсти как чудовищно болезненной, расплавляющей разум тоски вызывает в памяти чувства, описываемые в любовной поэзии Японии периода Хэйан.) В отличие от поэмы Готфрида Страсбургского, Тристан и Изольда Вагнера – не несчастные влюбленные, столкнувшиеся с неблагоприятными жизненными обстоятельствами: мужчина убил родственника суженой; женщина помолвлена с царственным пожилым родственником своего суженого. Вагнеру необходимо нечто за пределами этих объективных препятствий, значимость которых означала бы, что влюбленные принадлежат обществу, миру. Таким образом, разросшаяся до границ мира сложность – это сама природа любви, эмоции по определению избыточной, ненасытной. Эротизм, возвеличиваемый Вагнером, обречен на самоуничтожение.
Прибывает король Марк: нет, не то что ему уготовано осознать – как осознали Монтекки и Капулетти в отношении своих детей – всю силу роковой страсти и запоздало пожалеть о том, что он не проявил должного понимания. Узнав от Брангены, что, испив любовное зелье, любовники были вынуждены предать его, Марк (выступающий в роли отца Тристана – в некоторых ранних версиях легенды он и есть его отец) решает освободить Изольду от обета и позволить любовникам жениться. Однако Тристан и Изольда не стремятся к брачному союзу – они никогда к нему не стремились. Они желают, чтобы погас свет. Последние слова Изольды – последние слова в опере – описывают гаснущее сознание: «Тонуть, идти ко дну / бессознательное, высшее блаженство!» Музыка затапливает всё вокруг. Сознание тонет.
