Согласно женоненавистнической логике Вагнера персонаж-женщина, в которой характерным образом сочетаются ипостаси целительницы и обольстительницы, часто несет герою гибель. Фигура женщины, положительным воплощением которой выступает у Вагнера Изольда, в Парсифале наделена отталкивающими чертами и одновременно несет в себе начало эротичной любви. Женщина, вылетающая на сцену в начале Действия I с лекарственным бальзамом для раненого короля – снадобье облегчает страдания, но не лечит, – это тот же персонаж, из-за которого королю нанесли рану. Вагнер сотворил Кундри двойственной натурой – в служении она несет с собой флюиды; в качестве обольстительницы – похищает.
Соблазн есть красноречие; служение – немо. Кундри потерпела неудачу в обольстительных речах – при попытке соблазнить Парсифаля в Действии II, и теперь ей, похоже, нечего сказать. «Dienen! Dienen!» («Служить! Служить!») – вот единственные слова, которые ей позволено произнести в Действии III. Напротив, Изольда, которая вначале предстает целительницей, успешно применяющей к ране бальзам (мифологическая основа оперного сюжета), а затем – объектом вожделения, становится всё более и более красноречивой. Именно потоком экстатических слов Изольды Вагнер завершает оперу.
Снадобье, которым Изольда исцелила Тристана, осталось в прошлом. В легенде, которую избрал для оперы Вагнер, она предлагает Тристану жидкость, которая, как уверены оба, есть смертельный яд. В действительности эта жидкость – раскрепощающее зелье, и оно побуждает их – когда корабль подходит к берегу – признаться друг другу в любви.
«Зелье, изменившее всё» принципиально важно для кельтской легенды о Тристане и Изольде, которая более семи веков струилась по венам европейской культуры. Согласно наиболее полному изложению легенды, представленному в эпическом сочинении XIII века Тристан Готфрида Страсбургского, жидкость – это любовный напиток, приготовленный матерью Изольды (которую тоже зовут Изольдой, и в оригинальной легенде именно она выступает врачевательницей); дочь Изольда и король Марк должны выпить его перед первой брачной ночью, но во время морского путешествия несведущий слуга подносит напиток, приняв его за вино, племяннику короля и его невесте. В версии Вагнера несчастливая случайность обращена в необходимость. «Der Liebestrank», любовный напиток, которым Брангена, служанка Изольды, заменила яд, не побуждает Тристана и Изольду осознать собственные чувства – они и так о них знают, они – мученики на алтаре собственных чувств. Зелье лишь не позволяет им скрыть друг от друга свою любовь.
В другой опере – речь идет о Любовном напитке (1832) Доницетти – приворотное зелье истолковывается в комическом ключе: в первой картине героиня, богатая молодая женщина, читает группе крестьян версию великой кельтской легенды, которая здесь сводится к традиционной истории неразделенной любви со счастливым концом. Красавец Тристан получает от «мудрой ворожеи» «некий эликсир любви»; не успевает прекрасная, но холодная Изольда сделать глоток, как в ней вспыхивает любовь. «Переменившись вмиг / жестокая красавица / становится возлюбленной Тристана / и живет с ним верной женой». Напиток, который заставил человека влюбиться, принадлежит к тому же семейству зелий, заклятий и ворожбы, которые обращают принцев в лягушек, а русалок – в принцесс. Таковы мгновенные метаморфозы в сказках. Именно что в сказках. В родственном буффонаде реализме Доницетти нет места для магии. Жидкость, которую странствующий шарлатан продает герою оперы, чтобы тот покорил женщину, которая, как он (неверно) думает, его не любит, – это обыкновенное бордосское вино. Вместо того чтобы кажущееся вино оказалось волшебным зельем, здесь мнимое зелье – это всего лишь вино; таково неизбежное, комическое снижение сказки.
