Кто знаком с состоянием дела тех и последующих лет культа, знает, что это была политизация, которая прежде всего означала перенесение в философию методов партийной борьбы, которая, как сейчас общеизвестно, была далека от науки, научных методов обсуждения тех или иных проблем.
Возражая деборинцам, в частности Кареву, П. Юдин писал:
«Одним из важнейших моментов, свидетельствующих о непонимании нашими философскими "маэстро" партийности философии, является непонимание ими роли партии и ее ЦК не только как практического, но и теоретического центра. Они не понимают того, что партийная политика, решения съездов и ЦК партии есть - подлинно ленинская диалектика, истинно диалектический синтез революционной теории и революционной практики» [6-7].
Отныне простой комментарий к решениям ЦК и будет называться философией... И это будут считать высшим проявлением партийности в то время, когда это была просто ликвидации той специфики, которая отличает философию от политического комментария на злобу дня. Любой углубленный анализ философских проблем будет считаться формализмом и забвением принципа партийности, а бессмысленный набор слов, но содержащий стандартные лозунги, почерпнутые из очередной газетной передовой, - высшим проявлением философской мудрости. Так стали понимать партийность, связь философии с жизнью, с практикой социалистического строительства.
Сошлемся на один хотя бы пример. В 1936 г. был опубликован проект новой конституции. Подходящая тема для «связи» философии с жизнью, с «практикой социалистического строительства». Но вот как это сделал ведущий философский журнал страны в своей передовой статье. Ткачиха-стахановка Гонобобяева, рассказывают авторы, прочитавшая вместе со своим мужем проект новой сталинской конституции, в своем письме в «Правду» сопоставляет тяжелую, гнетущую жизнь рабочего при старом режиме со светлой, радостной и зажиточной жизнью в советском обществе.
«Живем мы, - пишет она, - больше чем хорошо, прекрасно живем».
Другая работница, стахановка-ватерщица тов. Шевалова в своем письме в «Правду» пишет:
«Прочла я проект Конституции и, как в зеркале, увидела всю мою теперешнюю жизнь, сильнее почувствовала все то великое и радостное, что нами завоевано. В главе 10-й проекта Конституции говорится об основных правах и обязанностях граждан. Вот статья 113-я. В ней говорится о праве на труд... Конституция утверждает наше право на труд. Я работаю по-стахановски, стараюсь, даю хорошую продукцию, и заработок у меня прекрасный».
Такой заработок и такая зажиточность, добавляют авторы, не являются исключением, а все более становятся общим правилом среди рабочих.
«Победа социализма в нашей стране дала им вместе с правом на труд право на счастливую, зажиточную и культурную жизнь» [6-8], - заканчивают они свой анализ.
Мы не против попыток связать философию с жизнью, Но делать это так, как мы только что видели, - это все что угодно, но не философия. Но именно такой анализ стали называть «партийным».
Ф. Константинов в статье «Еще раз о политике и философии» привел то место из сатирической комедии Аристофана «Облака», где высмеивается философская проблематика Сократа, занимавшегося якобы подсчетом, «на сколько ног блошиных блохи прыгают». Сатирическую гиперболу Ф. Константинов положил в основу своего вывода, что советские философы не должны заниматься вопросами, напоминавшими «блошиную возню». Но именно Сократ сделал понятия предметом философского исследования. Всесторонний их анализ дает возможность выработать те философские категории, которые становятся узловыми пунктами познания, Маркс за это назвал Сократа «олицетворением философии» [6-9]. А для Ф. Константинова - это «блошиная возня». Чтобы у читателя не было сомнения, что именно исследование сущности философских категорий при этом имеется в виду, он писал:
«Стоит только вспомнить известную возню вокруг такой, с позволения сказать, проблемы, как расположение категорий логики».
И тут же добавил, что подобного рода занятия не могут «не вызвать к себе отвращения, презрения и вражды» [6-10]. Это было весьма последовательно со стороны нового философского руководства: все, что не являлось комментированием текущих событий, недостойно было называться философией. Легко понять, как остерегались заниматься всем, что хотя бы отдаленно напоминало абстрактный анализ абстрактных категорий: он всегда был уязвим с точки зрения новых установок, которые с такой настойчивостью внедрялись в жизнь. Остерегались, чтобы не вызвать «отвращения, презрения и вражды»... Ибо, как продолжает Ф. Константинов,
«отвлечение от практики социалистического строительства научной мысли в дебри схоластической абстракции - это тактика врага» [6-11].
Такое понимание партийности, связи философии с жизнью на долгие годы задержало движение живой философской мысли, являющейся по своему существу абстрактной, отвлеченной, а потому, согласно установкам нового философского руководства, далекой от нужд «пятилетнего плана» и, следовательно, враждебной («Тактика врага»).
