Отсутствие такой непосредственной связи с жизнью, исследование теоретических, логических проблем или человеческих отношений будет называться аполитичностью как антипод партийности и явится самым тяжким грехом. И опять мы видим противоречие между общей формулировкой того или иного принципа и смыслом, который в него вкладывали. Когда утверждалось, что, например, писатели не должны находиться в башне из слоновой кости, а должны связать свое творчество со жгучими проблемами современности, то против этого трудно возражать. Но когда партийным называлось, например, то произведение, которое иллюстрировало в художественных образах выступления Сталина или решения ЦК, то это подрывало основы самой литературы, закрывало путь для совершенствования самой художественной формы, без которой нет художественного творчества. Художественное мастерство в этом случае оттесняется на задний план, ибо главное - содержание. А его можно изложить в любой литературной форме - главное, чтобы все было созвучно «пятилетнему плану», В этих условиях Мандельштамы, Пастернаки принципиально не нужны. Это было какое-то ремесленническое понимание дела без глубины, без полета фантазии, без таланта. Так получилось, что в итоге принцип партийности стал настоящим тормозом развития искусства, а не его двигателем.
То же самое можно сказать и о науке. Кто может возражать против связи науки с жизнью, теории - с практикой? Но если на этой основе от каждого ученого требуются немедленные практические результаты, а теоретические исследования, может быть, требующие десятилетий для созревания, будут считаться «формалистической игрой», то это, с одной стороны, поощряет шарлатанов типа Лысенко, обещавшего «практике» золотые горы, с другой стороны - ставит ученых в условия, в которые были поставлены генетики, а судьба многих из них трагична.
Фундамент такого положения дел был заложен после победы нового философского руководства, задававшего тогда тон всей идеологической работе. В одном из первых докладов Митина целый раздел называется: «Ленинский принцип партийности философии и науки».
«Ничего общего с марксизмом-ленинизмом, с тем, чему нас учил Ленин, - сказано там, - не имеет ходячее буржуазное деление наук на чистые и прикладные, которое весьма часто принимается всякого рода "марксистами-теоретиками"» [6-12].
Митин обрушился против тех ученых, которые считают, что чистая наука совершенно беспристрастна, абсолютно бестенденциозна, что ее задачей является давать «истину ради истины». Особенно он не доволен академиком Вернадским, который считал:
«Наука, подобно искусству и религии, и даже больше, чем искусство и большинство религиозных систем, является культурной организацией, малозависимой от государственных и племенных рамок. Наука едина. Ее цель - искание истины ради истины, а та истина, которая покупается усилием вековой научной работы, далека от исторической обстановки момента, обща и едина всем без различия. Поистине в науке, как и в мировых религиях, несть эллина и несть иудея» [6-13].
Деление наук на «чистые» (читай: теоретические) и прикладные, по Митину,
«имеет в качестве своего базиса или основания разрыв между теорией и практикой» [6-14].
Неудивительно, что при таком понимании дела отца советской космонавтики Королева постигла сталинская кара, когда ему казалось, что «возня» Королева не имеет прикладного, практического значения. И только после того, как немцы во время второй мировой войны создали ракеты, вспомнили, что исследования Королева в этой области были прерваны его арестом. Его освободили и дали возможность продолжить работу над советским ракетостроением. Королев занимался вопросами аэронавтики тогда, когда ни о каком практическом, прикладном их значении не было еще речи. Это была «чистая» наука. И только много лет спустя стало вырисовываться фактическое ее значение.
Требование немедленных, непосредственных практических результатов, как якобы высшего проявления партийности, - связи науки с жизнью, единства теории и практики, слишком часто выступало тормозом для науки, чтобы считать его бесспорной истиной.
Против такого понимания партийности, связи философии с жизнью возражали деборинцы. В своем выступлении на заседании президиума Комакадемии (октябрь 1930 г.) Я. Стэн отмечал:
«Создается опасность в области теории вульгарно-эмпирически обобщать и фотографировать поверхностные явления повседневной политической практики. Вульгарно-практическое сознание некоторых товарищей хочет казаться весьма революционным, когда оно заявляет, что существуют только политика и политические проблемы» [6-15].
Он не соглашался с теми, кто «под давлением острой злобы дня» произвольно выхватывает частные задачи и их механически суммирует. И все это делается под предлогом, что философия есть частный момент политики -, частная форма политики.
«Такие рассуждения, - заявил Я. Стэн, - неизбежно приводят к теоретическому ликвидаторству» [6-16].
