Вопрос партийности был в центре внимания откликов, которые печатались на Западе по свежим следам дискуссии. И, как обычно, коммунистическая печать без всяких оговорок и сомнений принимала каждый тезис, сформулированный в Москве. Д.С. Мирский в статье «Философская дискуссия в ВКП(б) в 1930-31 гг.», одновременно напечатанной в Англии и США, подчеркнув, что философская дискуссия имеет значительный интерес для Коминтерна, уточняет: она свидетельствует о большевизации всех сторон жизни Советского Союза. Именно под этим углом зрения он критиковал деборинцев: они не уделяли достаточного внимания событиям повседневной жизни и игнорировали теоретические проблемы, которые ставились практикой. Это, по мнению автора, таило в себе зародыши отказа от материалистической позиции, поскольку материализм неотделим от подчинения теоретической деятельности требованиям практической жизни. А то, что это вторжение в жизнь осуществлялось философами нефилософскими средствами, оставалось вне поля зрения Д.С. Мирского. Он воспринимал только внешнюю сторону деклараций, в которых недостатка не было, когда заявил: восстановление известной истины о том, что философия всегда есть дело партийной политики, классовых интересов, составляет величайшую услугу, оказанную мировому рабочему классу молодыми советскими философами, атаковавшими Деборина [6-25].
Еще больший интерес (с точки зрения того, что некоторым западным авторам не хватает «внутреннего опыта») представляет книга Ю.Ф. Геккера «Московские диалоги», вышедшая в Лондоне в 1933 г. 15-й диалог посвящен философской дискуссии 1930-1931 гг. Как и в остальных главах, беседу ведет коммунист Сократов. Он беседует о марксистской философии с жителями Запада, которые приехали в Москву в качестве туристов: профессором, гуманистом, банкиром, реформистом, членом благотворительного общества и епископом. Излагает он и ход дискуссии, довольно правдиво знакомя слушателей с официальной точкой зрения. И добивается цели: слушающие его понимают, а некоторые начинают даже разделять позиции, на которых стоит Сократов. По воле автора произошел следующий диалог между Гуманистом и Профессором. Гуманист, как он заявляет, поражен во всех этих спорах тем, что
«ваша революционная психология обнаруживает так мало признательности по отношению к людям, которые, если они даже совершили ошибки, тем не менее лояльно служили вашему делу».
Не один раз, причем по разным поводам, подобные вопросы возникали, И участник беседы Профессор дает универсальный ответ, не раз повторенный - и тоже по разным поводам.
«Вы, очевидно, забываете, - сказал он, - что эта страна не только совершила революцию, но все еще переживает один из критических ее этапов... Если коммунисты не щадят своих классовых врагов, то они не щадят также и тех из своей собственной среды, которые сознательно или бессознательно помогают их классовым врагам» [6-26].
Знакомый мотив о постоянном усилении классовой борьбы, - мотив, который стоил стольких невинных жертв. Тот же профессор продолжает:
«Деборин, очевидно, оказался не в силах одолеть ту наибольшую трудность, которая стоит перед любым философом: он оказался не в силах решить проблему связи теории с практикой, проблему единства логического и исторического. Если бы профессора на Западе должны были сдать экзамен по этому же вопросу и в случае провала оставить свои должности, то очень немногие остались бы на своих кафедрах. Насколько я могу судить о создавшейся у вас ситуации, полемика с деборинской школой представляет собой проблему универсального значения, чего, однако, мы на Западе не осознаем так хорошо, как вы» [6-27].
Проблема партийности, единства теории и практики действительно носит универсальный характер. Она имеет значение и для Запада, где нейтрализм, уход от жгучих вопросов современности - далеко не редкость. Но если предлагается в зависимости от результатов «экзаменов» решать, должен ли тот или иной профессор оставить свою кафедру, то при этом центральным должен быть вопрос: известны ли критерии? Ибо одно дело экзамен на гражданское мужество, на умение отстаивать правду, бороться за нее, в том числе и с философской кафедры, а другое дело - искажать правду, заменять ее софизмами, сознательно расчищая путь для культа определенной личности. «Экзамен» при таких предпосылках сдать поистине трудно. Его и не сдал в 30-х годах почти никто, как мы видели. И если такой «экзамен» не только имел место в Советском Союзе, а даже проходил в массовом масштабе, то это как раз то, правомочность чего следовало бы поставить под сомнение западному автору, а не рекомендовать как образец для всего мира.
Такие рекомендации, как оказалось, падают на благоприятную почву, если нет возможности ознакомиться с «практикой» тех лет, а только с «теорией» вопроса. П.А. Слоун в своей рецензии на «Московские диалоги» писал, что с новой фазой экономического развития, которая началась с пятилетнего плана, произошли
