«значительные академические изменения по линии усиления связи интеллектуальной деятельности с общественной жизнью» [6-28].
Исходя из этого, Слоун отмечает, что споры, поднявшиеся вокруг этих вопросов,
«могли бы вызвать тяжелые сновидения у философов академического склада ума других стран, но, как показывает автор Геккер, советским философам было, собственно, только предложено в своей работе руководствоваться потребностями действительной жизни и остерегаться интеллектуальных упражнений чисто субъективного характера. Такие упражнения подходят для философов эксплуататорского класса, но они могут иметь пагубные последствия для общества трудящихся. Чистый философ вызывает к себе отрицательное отношение в СССР, но это не касается философа, который стал социологом и экономистом» [6-29].
К сожалению, у многих советских философов все это вызвало не «тяжелые сновидения», а более тяжелую форму реальности. И весьма часто, потому что они занялись «интеллектуальными упражнениями», даже если последние отнюдь не были «субъективного характера»... Углубленный философский анализ сам по себе - достаточная причина для обвинений, ибо его легко можно объявить формалистической игрой, оторванной от практики социалистического строительства, а потому - забвением принципа партийности. И не потому, что философы не хотели одновременно стать социологами и экономистами, а потому, что от них требовалось стать политиками и перестать быть философами. Именно в этом состоял весь смысл принципа партийности философии.
Открывая 20 ноября 1931 г. торжественное заседание, посвященное столетнему юбилею со дня смерти Гегеля, тогдашний заведующий отделом ЦК по пропаганде А. Стецкий предупредил:
«Наши враги в своих комментариях будут говорить об этом заседании как о «новой декорации, новых выкрутасах, новом чудачестве большевиков» [6-30].
Чем был вызван такой прогноз, почему вдруг предвидел шеф пропаганды, что эта тема может вызвать со стороны философов западных стран, как он выразился, «ряд иронических замечаний»? Причины для этого были. Всего лишь несколько месяцев тому назад деборинцы потерпели жестокое поражение. И одним из основных обвинений, предъявленных им, было подчеркивание величия Гегеля, его значения для марксистской теории. По контрасту напрашивается вывод, что Гегель не в фаворе, раз он - одна из причин падения признанных авторитетов. А Гегель - слишком серьезная для марксизма фигура, чтобы сразу отказаться от его наследства. Надо было пустить в ход всю диалектическую изворотливость, чтобы создать видимость, что сохранена традиция. Подчеркнуто торжественное празднование столетия со дня смерти Гегеля служило именно этой политической цели. Вот почему вдруг речь зашла о декорации, выкрутасах, чудачествах большевиков: политическая, а не строго научная цель часто действительно содержит в себе всякого рода «выкрутасы». На сей раз их было тоже предостаточно.
Для диалектической изворотливости оценок философия Гегеля представляет необъятное поле деятельности: она противоречива в своей основе. С одной стороны, это источник марксизма, содержащий в себе признанное «рациональное зерно» - диалектику, учение о развитии. Маркс, Энгельс и Ленин часто отмечали это. О гегелевской философии не раз говорилось, вслед за Герценом, что это «алгебра революции». С другой стороны, это идеалистическая система, несовместимая с той же «алгеброй», с основами материалистического мировоззрения. Это как бы «евангелие реакции». Энгельс часто говорил о противоречии между методом и системой в гегелевской философии. Для адептов борьбы на два фронта противоречивость гегелевской философии - сущая находка: в зависимости от политических потребностей момента легко можно подчеркнуть то одну, то другую сторону. А в борьбе, которая развернулась в 1930-1931 гг., это оружие оказалось просто незаменимым: деборинцев можно было обвинить в «переоценке» Гегеля, а механистов - в «недооценке» его. От этого «оружия» не было защиты, ибо оно использовалось не для всестороннего анализа, а для достижения определенных целей. Анализ событий тех лет покажет, насколько оправдан этот вывод.
Начнем с освещения позиции деборинцев. Чтобы понять их отношение к Гегелю, следует помнить, что они опирались на те указания, которые получили от своих учителей. Подчеркивая, что необходимо высвободить из гегелевской логики «ядро», чтобы таким образом освободить диалектический метод от идеалистических оболочек, Маркс, Энгельс, Ленин высоко ценили Гегеля. В одном из писем к Конраду Шмидту Энгельс не только дает ему совет приступить к изучению Гегеля для понимания марксизма, но указывает, как это лучше сделать.
«Но никоим образом не следует читать Гегеля так, как читал его Барт, именно, для того, чтобы открывать в нем паралогизмы и передержки, которые ему служили рычагом для построений. Это работа школьника. Гораздо важнее отыскать под неправильной формой и в искусственной связи верное и гениальное» [6-31].
Не менее определенно говорил В.И. Ленин.
