Проблеме добровольного подчинения идеологам Богданов придает большое значение, исходя из своей авторитарной теории. Идеолог, вооруженный знанием, - авторитет для окружающих. Авторитет, но не диктатор. Должно быть, по Богданову, не только добровольное подчинение массы идеологам, но и добровольное служение идеологов массе. Отношения идеологов и массы отличаются от обычных авторитарных отношений тем, что в них входит много элементов синтетического сотрудничества. Человек массы исполняет указания идеолога, но он разными путями сам указывает идеологу, что должен ему давать этот последний, следовательно, он не только подчиняется идеологу, но до известной степени также подчиняет его себе. Богданов, как мы видим, все время подчеркивает, что идеолог - это выразитель чьих-то интересов, - положение, ставшее центральным в советской философской литературе. Правда, при этом игнорируется другой аспект анализа Богданова, который писал:
«Наоборот, чем больше выступает на первый план слепое подчинение, чем выше поднимается идеолог над массою, чем менее она может влиять на его организаторскую работу, тем неизбежнее их общая жизнь замирает в стихийном консерватизме. Так было в очень многих движениях, отлившихся в религиозно-сектантскую форму, с ее неизбежным преобладанием авторитарных элементов» [7-37].
Далеко, на десятилетия вперед, смотрел А. Богданов - один из интереснейших мыслителей XX века...
Как известно, советские философы проблему идеологии рассматривают только с классовых позиций, отмечая, что идеолог выражает интересы определенного класса. Это - то существенно новое, что внес Ленин в трактовку проблемы Богдановым, для которого идеология не обязательно носит классовый характер. В своей работе «Падение великого фетишизма» Богданов отмечает, что происходит глубочайший и самый общий кризис идеологии, которому нет подобного в прошлом. Это - не простая смена старых идеологических форм новыми, какая наблюдалась в прежних кризисах, а преобразование сущности идеологии, всего ее жизненного строения, законов ее организации.
«Идеология - не того или иного класса специально, а идеология вообще, в ее самых разнообразных и противоположных проявлениях, - становится не тем, чем она была раньше...» [7-38]
Что проблема идеологии в ее теоретическом аспекте перешла в советскую философию не от Маркса и Ленина, а от Богданова, свидетельствует постановка вопроса о соотношении идеологии и психологии. В советской философской литературе проблема общественной психологии была в свое время под запретом: проявился тот близорукий подход, согласно которому все, что идет от Богданова и его последователей, - идеализм и махизм. И поскольку Богданов подробно рассматривал проблему соотношения общественной идеологии и общественной психологии, то этого было достаточно, чтобы на нее наложили табу. Ее не исследовали как научную проблему, она также не фигурировала в учебных программах по философии. А когда проф. Рейскер попытался в середине 20-х годов исследовать соотношение общественной психологии и общественной идеологии, его обвинили в «психологическом ревизионизме» [7-39]. Попытка Варьяша и Рейснера подходить к идеологии с критериями биологии и психологии была осуждена. Эта точка зрения, писал Гр. Баммель, показывает, «как глубоко давали себя чувствовать в части нашей марксистской интеллигенции в ее попытках объяснения идеологии богдановские "организационные схемы"» [7-40].
А. Богданов действительно рассматривал проблему, исследуя соотношение общественной психологии и общественной идеологии, выступая против смешения этих форм общественного сознания. Он писал, что в обычном употреблении слов идеологический факт «мышление» часто смешивается с психологическим – «представление». Даже в науке применяется неточный и двусмысленный термин «образное мышление». Он отмечал, что каждый бессловесный младенец так или иначе комбинирует свои представления и действует в зависимости от получающихся комбинаций, но пока имеется только это, никакого мышления еще нет, нет идеологии, а есть только психика. Человек мыслит понятиями, и закономерность этого процесса иная, несравненно более строгая и стройная, чем закономерность соединения сменяющихся и расплывающихся образов представления. Только понятия и мысли и их логическая связь принадлежат к области идеологии, которая всегда социальна, а образы непосредственных переживаний, не передаваемых человеком другим людям, не оформленных в виде понятий, относятся лишь к индивидуальному сознанию. Смешение тех и других должно быть устранено до начала всякого исследования идеологии [7-41].
