Более того, Богданов выразил свое несогласие с тем, что в литературе русских марксистов имеется явное непонимание разницы между идеологией и психологией, между социальным по самому существу своему мышлением и индивидуальным сознанием. В произведениях философской школы Бельтова (Плеханова) эти два понятия почти систематически отождествляются, «познание» и «сознание» то и дело замещают друг друга как точные синонимы. Еще Спиноза строго отличал «идеи», модусы мышления, от ощущений и представлений, которые он относил к фактам из области «протяжения». Последующие индивидуалисты, особенно «критическая» школа, в своих схоластических анализах и умозрениях, естественно, не отличали и не отделяли социального момента «мышления» от индивидуально-психических моментов: индивидуалист и социальное в своей душе воспринимает и понимает как чисто индивидуальное [7-42].
Вот почему вызывают недоумение утверждения некоторых советских авторов, будто богдановская концепция игнорировала тот факт, что идеология представляет собой качественно более высокую ступень, чем общественная психология, являющаяся обыденным сознанием масс [7-43]. И это говорится о Богданове, который как раз пытался заполнить пробел, вызванный тем, что, как он отмечал, русские марксисты не понимали разницы между идеологией и психологией. Именно по этой причине проблема не стала предметом анализа не только для Плеханова, но и Ленина, в силу чего ею вообще не занимались в 20-х годах советские философы. А то, что она привлекла внимание Богданова, могло иметь лишь отрицательное значение: один тот факт, что проблема исследовалась им, был достаточен, чтобы объявить ее ненужной, схоластической. И только через много лет, в конце 60-х годов, в связи с возрождением интереса к социологии, проблема социальной идеологии и ее отношение к социальной психологии стала постепенно возрождаться. Однако от читателя тщательно скрывается, что именно Богданов положил начало ее всестороннему анализу. Только Рейснера иногда вспоминают, скрывая, однако, что он в этих вопросах был талантливым, но все же учеником Богданова.
Из сказанного можно сделать заключение, что при жизни В. Ленина и вообще в 20-х годах понятие «идеология» не было центральным, доминирующим в идейной жизни. Уже одно то, что весьма авторитетные теоретики марксизма, какими были В. Адоратский и И. Разумовский, вообще выступили против этого понятия и ратовали за его изгнание, за «возврат к Марксу» в деле его интерпретации, свидетельствует, насколько слабыми были еще корни, пущенные им. Более того. Категория «идеология» воспринималась в целом как еще не устоявшееся, неясное понятие. В. Румий в упоминавшейся выше статье писал: по вопросам, что такое идеология, как она относится к науке, какова точка зрения Маркса и Энгельса - на эти вопросы, в литературе трудно разыскать точные и ясные определения. И это совершенно верно. В 20-х годах понятие «идеология» употреблялось преимущественно как антипод «материальному», подчеркивалось, что общественные явления делятся на материальные и идеологические, причем первые определяют вторые. Н. Бухарин, учебник которого много лет являлся основным пособием для всех изучающих философию, писал:
«Идеология (общественная) есть система мыслей, чувств или правил поведения (норм)» [7-44].
Об идеологии и идеологах как выразителях интересов определенного класса, правда, тогда писали. Однако фетишизации «идеологической борьбы как формы классовой борьбы», то есть того, что является основой современного понимания этих понятий, - в те годы явно не было.
Положение резко изменилось в начале 30-х гг., когда на смену деборинцам пришло новое философское руководство. Уже в ходе дискуссии и особенно в первые годы после нее все чаще и чаще понятие «идеология» входит в повседневное употребление. Вначале медленно, а с 1938 г. - едва ли не как самое основное понятие той «борьбы», которая имела так много направлений и культивировалась в столь многих областях. Уже летом 1930 г, редакция «Безбожника» требует
«у т. Сарабьянова большей идеологической четкости в вопросах марксистской философии» [7-45].
Митин, говоря о дискуссии 30-го года, уже прямо заявляет в 1936 г., что «обострение классовой борьбы в стране и, в частности, в идеологической области было проверкой боеспособности различных участков идеологического фронта» [7-46].
Так постепенно начался процесс выделения идеологии в одно из основных понятий марксистского мировоззрения.
