Особенно любит балаболить десятая палата, которую на отделении называют «молодежной» или «общагой». В ней стоят восемь коек, и лежат на них еще нестарые, до сорока лет, офицеры, которые впервые узнали сердечные боли или сорвались в предынфарктное состояние. Они довольно быстро после приступов оживают, но врачи для большей надежности задерживают их еще на недельку, и в десятой почти не перестают зубоскалить, разыгрывать друг друга, зазывают в палату сестричек и их тоже втягивают в свое балагурство, приглашают присесть — дескать, надо побеседовать на медицинские темы, а там, глядишь, какой-нибудь смельчак и руку к тебе протянет.
Больные мужчины — дети, выздоравливающие — уже озорники.
В первое время Тоня просто боялась десятой палаты, этой «запасной валидольной команды», как называли себя здешние больные. Была слишком ненаходчивой, не умела отшучиваться. Но в конце концов от них же и научилась. Как только слишком развеселятся — «А ну-ка, потише, молодежь! А то попрошу начальника, чтобы сообщил в часть о вашем легкомысленном поведении во время лечения… Ну что — «Тоня-Тонечка»? Я уже больше тридцати лет Тоня-Тонечка… Нет, не меньше, и не надо ко мне подлизываться, и женихов мне ни молодых, ни старых не требуется — у меня муж не хуже вас… Не генерал и не профессор, просто хороший муж, а это немаленькое звание… Желаю всем вам стать генералами на службе и дома — и будьте здоровы, живите богато!..»
Из этой палаты выходишь как из боя, но, в общем-то, не сердитой. Редко когда разозлят здесь, чаще все-таки развеселят, позабавят, как-нибудь ненароком похвалят, пусть и без особой обходительности. Мужики, одним словом. И не очень-то ласковая у них профессия, если разобраться; не на забавах они «зарабатывают» свои предынфарктные состояния. Все время они там у себя с солдатами, с ответственной техникой, то на тренировках, то на выездах — хоть в дождь, хоть в снег… Ну а тут, после того как беда миновала, охота им и поболтать и потрепаться, вроде как на особых маневрах, когда «условный противник» у них — женщина. Побед не видно, зато и потерь нету. А время идет, служба тоже. И ясно, что безделье такое долго у них не продлится, да и не любят они тут задерживаться, если честно сказать. Как дойдет дело до выписки — все равно как по тревоге срываются. Моментально бегут к канцелярской сестре за документами, потом — в раздевалку, переобмундировываться в свою военную одежду, и: «Прощайте, девочки, дай бог не встречаться!» Так здесь все прощаются, и никто ни на кого не в обиде. Действительно, лучше здесь не встречаться!
Только не от нас это зависит. И чаще бывает так, что после первого раза человек попадает сюда снова — через год ли, через пять. Как говорится — приведет сердце. По собственной-то воле сюда редко кто заявляется.
А если заявляется, так это уже событие…
Управившись с капельницами и уколами, Тоня быстренько побежала к себе, в процедурный кабинет, принимать аптеку. И чуть не столкнулась на лестничной площадке, что делит отделение на две части, с очень знакомым офицером в накинутом поверх формы халате и с цветами в руках. Невольно приостановилась.
— Не узнаете? — спросил офицер.
Фамилию его она почему-то не могла сразу вспомнить, и он, чтобы облегчить ей припоминание, представился:
— Майор Щипахин.
— Ну конечно — майор Щипахин! — как будто подтвердила Тоня. И добавила: — Мы тут недавно вас вспоминали.
— Это по какому же поводу? — слегка насторожился майор.
— Да так просто… — увильнула Тоня. Потому что вспоминали майора вскоре после похорон инженер-полковника Стигматова, когда приходила за свидетельством о смерти его жена, пронзительно красивая в своем строгом трауре. Тогда-то и переворошили сестрички всю эту историю с переселением майора-ракетчика в другую палату.
Майор все же догадался и сказал:
— Да, прославились мы тогда.
— Чего не бывает в жизни! — проговорила Тоня. — Главное — как здоровье у вас?
— Как говорится — тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!
— Вот видите, как мы лечить умеем!
— А моего соседа тогдашнего… Ну, полковника этого… тоже хорошо подлечили?
— Он умер.
Майор нахмурился, сжал губы, покивал головой.
— Отмучился, значит.
Оба помолчали. Майор явно неловко чувствовал себя с цветами. Наконец он не стал тянуть со своим главным вопросом:
— Ну, а как же вдова его?
— Живет как-то.
— Я вот о чем хочу попросить вас, Тоня, — напористо заговорил майор. — Вы сейчас пойдете… Только избавьте меня, пожалуйста, от этого… предрассудка, — протянул он цветы.
— Кому передать? — спросила Тоня.
— Поставьте где-нибудь у себя… А сейчас сходите, пожалуйста, к канцелярской сестре и узнайте адрес полковника… Вы понимаете?
— Яснее ясного.
— Действуйте!
— Какой быстрый.
— Это профессиональная черта, — улыбнулся майор. — Быстрота и точность — закон ракетных войск.
— Похороны были совсем недавно, — напомнила Тоня.
