Шла работа, и продолжался диалог, не мешая работе и становясь все более спокойным, взаимно уважительным. И в какой-то момент Виктору послышались в собственном «голосе» вроде бы нотки зависти к этому парню: дескать, вот он нахамил слегка и ушел, а ты тут тыркайся… Это было уже забавно. Быть на него похожим и так вести себя, как он вел, Виктору ни за что не хотелось бы. Занять его место — об этом нечего и говорить. Видно, не было такого желания раньше, если до сих пор не занял. И не стремился уйти со своего. Наоборот — гордился и говорил высокие слова о рабочем простом человеке… Только, по-видимому, не такая она простая и однозначная, эта жизнь простого человека. Ему, простому, вдруг да и захочется чего-нибудь посложнее, и он вдруг потянется к чему-то такому, чем живут инженеры и другие интеллигенты, и увидится там жизнь несколько иная, не столь однообразная, более «свободная» и творческая. Пусть всего лишь на одну минутку такое покажется, промелькнет в сознании, пусть даже совершенно не задержится в нем, но все-таки промелькнет, обнаружит себя, заставит о чем-то неясно задуматься, а возможно, и загрустить, о чем-то несбывшемся пожалеть.
Все может быть, все случается и в самой простой человеческой жизни.
И еще вспомнилось вчерашнее. Шли они вместе с Сухаренковым к трамвайной остановке, и Сухаренков говорил: «Уйдешь ты, тезка, от верстака, попомни мое слово — уйдешь! Не может быть, чтобы человек зазря, за здорово живешь вечерний техникум кончал, три года сверхурочно учился. Станешь мастером и начнешь командовать». — «Брось, Сухарик! Кто сейчас кем-то командует!» — вроде как возразил Виктор, не возражая по существу. «А ты будешь!» — продолжал предсказывать хмельной приятель. — Ты и сейчас нам указываешь: это надо делать, это не надо. Пить нельзя, курить вредно…»
Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.
Может быть, и другие так же о нем думают?..
В обед Виктор решил зайти за Сухаренковым, чтобы вместе посидеть за столом и, если что-то со вчерашнего дня осталось недосказанным, досказать. С ним, оказывается, можно не только о вреде алкоголя толковать. Вдруг что-нибудь изречет для прояснения вопроса.
На рабочем месте Сухаренкова уже не было — наверно, побежал, бедолага, первым, чтобы поскорей выпить свой кефир. Будет глотать прямо из бутылки, двигая кадыком, как насосом, жадно и с наслаждением. Будет объяснять: «После водки — это первейший напиток!»
Но не было видно Сухаренкова и в столовой, хотя заметить его легко: над всеми длинными и короткими пролетарскими прическами светилась бы его полуседая артистическая грива.
Виктор подошел к старику Волобуеву.
— Где это ваш сосед, дядя Толя?
— Не вышел обалдуй на работу, — и осуждая, и жалея обалдуя, ответил старик. И заодно посоветовал: — Взялись бы вы за него, дружки-приятели. Пропадает мужик ни за что.
— Вчера я как раз и пробовал, — усмехнулся Виктор.
А прогул Сухаренкова никого особенно не удивил: была же получка!. До прогулов у него раньше не доходило, но тут, видать, перебрал и не может очухаться. Только бы не в вытрезвителе пробудился — там теперь дорого берут за ночлег, дороже, чем в гостиницах международного класса.
К концу дня стало известно, что вчера Сухаренков в нетрезвом виде попал под машину и лежит теперь в больнице.
Время шуток сразу кончилось…
Не дожидаясь звонка, Виктор пошел к председательнице цехового комитета — узнать адрес больницы. Цехкомша, она же кладовщица, все знала. Поняв, что Виктор собирается навестить приятеля, она стала просить:
— Слушай, возьми у меня два рубля и купи чего-нибудь для этого дурачка.
— Что, у меня своих нету? — обиделся Виктор.
— Да это же от месткома, пойми! Мы всегда, когда кого-нибудь посещаем… Хотя он, правда, в нетрезвом виде, может, ему и не полагается. Как ты думаешь?
— Ну, деятель! — не стал Виктор ждать, пока она все выскажет.
В больнице ему пришлось долго уговаривать тамошних «деятелей», которые, к сожалению, были во всем правы. И время не то, и день не впускной. «Случай, конечно, особенный, — согласились они с Виктором, — но у нас других и не бывает…» В конце концов ему все же выдали халат и впустили в палату.
Сухаренков лежал на высокой кровати, весь забинтованный и загипсованный, только лицо оставалось открытым. Увидав Виктора, он попытался улыбнуться, но лучше бы, пожалуй, и не пытался: это получилось у него как-то неумело и очень печально. Не улыбка, а жалоба.
— Вот такой итог, тезка, — проговорил он. — Перелом ключицы, ушиб головы и какие-то там еще мелочи.
— Как же ты так, Витя?
— А не помню — вот как! Видимо, отключился.
— Но ты ведь не много выпил.
— По дороге добавил. Недобрал, понимаешь, до нормы. А норма-то, видать, все сокращается…
— Надо было мне до дому тебя…
— А! Если человек сам не захотел, никто его не спасет.
— Плохо тебе?
