Он поднялся на трибуну спокойно и уверенно, как будто не в первый раз выступал на таких форумах. Слегка удивили его только размеры трибуны — чуть ли не в половину сцены, но это, в конце концов, не его дело — может быть, теперь так и полагается. Достал из бокового кармана пиджака заготовленный заранее, вместе с Петром Гринько, текст выступления, неторопливо, не позволяя себе суетиться, начал разворачивать многократно сложенную бумагу. Лист оказался тоже большим, и тут Виктор догадался, почему здесь такая широкая трибуна. «Товарищи!» — произнес он, пока суд да дело, чтобы не держать зал в длительном ожидании… а сам все продолжал разворачивать бумагу. «Товарищи!» — повторил он еще раз и замер в полном изумлении: перед ним, на большом этом листе, были не строчки, не буквы, а линии, кружочки, прямоугольники. Словом, рабочий чертеж. В углу, на фирменном штампе КБ, выделялось название агрегата — «Регулятор жизни»…
Виктор понимал, что должен уже говорить, что все эти люди, тысячи людей ждут от него дельных мыслей, но все в один момент перезабыл. Не будь этого чертежа, от которого, как в полете, захватило дыхание, он, конечно, овладел бы собой, вспомнил бы, о чем рассуждали они с Гринько, когда готовили текст, начал бы, что называется, своими словами, а там уж как-нибудь вытянул бы. Пусть не так гладко, как по бумажке, но это бывает даже лучше, естественнее. Даже аплодисменты мог бы заработать. Если бы не чертеж!
Виктор никогда не собирал и не видел такого регулятора — это уж точно! А его назначение вообще ошеломляло. Может быть, человечество веками мечтало о таком механизме — и вот он перед тобой! Разве можно тут отвлекаться? Надо предельно мобилизоваться, вникнуть…
Во сне иногда наступает такое просветление, когда ты начинаешь понимать: это сон! Виктор здесь тоже почувствовал, что все это происходит с ним во сне и что он может вот-вот пробудиться. И он стал еще внимательнее, въедливее разглядывать чертеж. Никакого предмета из сновидения вынести в реальную жизнь невозможно, также и этот чертеж, но вот понять принцип действия агрегата и накрепко запомнить, наверно, можно. А проснувшись — восстановить. Надо только напрячь все внимание.
Чтобы успокоить зал, Виктор поднял руку, — мол, одну минутку, товарищи! — и его поняли. Догадались, что не от растерянности или неподготовленности задерживается оратор со своим выступлением, а по какой-то другой, серьезной причине. Затем он повернулся к столу президиума, где его, должно быть, особенно сердито осуждали или переживали за него. И тут он увидел между столом президиума и своей трибуной небольшую цеховую тележку с набором деталей. Сообразил, что детали — для этого регулятора.
Все его терзания кончились разом!
Он отодвинул чертеж на край трибуны-верстака и начал быстро, хотя и осмотрительно, как, к примеру, на конкурсе по профессии, собирать хитроумный агрегат, в конструкцию которого была заложена на редкость простая идея. Можно было только дивиться, что это раньше никому не пришло в голову Ну прямо как дважды два.
Теперь важнее всего было это: собрать! Тогда наверняка и запомнишь. Вообще, когда образец переведен в металл — это уже надежно и прочно.
В зале раздались аплодисменты: его и поняли, и одобрили. Люди терпеливо и с надеждой наблюдали за его работой. Если и раньше они не проявляли нетерпения, то теперь и вовсе притихли, как перед экраном или перед картиной в музее. Люди, казалось, не только наблюдали его работу, но и читали его мысли, осознавая, какой момент они здесь все переживают. Никто ничего не говорил, но по залу проносились не то ветры, не то волны, не то шепоты: «Регулятор жизни… Регулятор жизни…».
Между тем Виктор продолжал свое: деталь к детали, узел к узлу. Тут уже вроде бы и не оставалось ничего волшебного и необычного, начиналась самая реальная повседневность. Виде́ние постепенно затуманивалось и заканчивалось. Продолжалась простая работа…
Однако перед тем как всему здесь окончательно потухнуть и завершиться, в зале все сильно и ярко высветилось. Начали разгораться направленные на сцену юпитеры. Виктор глянул мимолетно в зал и увидел там множество знакомых. Еще больше было незнакомых, чужих, но всех там что-то очень крепко связывало и объединяло, они сидели плотно и дружественно, держали в руках, как на стадионе, разные плакаты и транспаранты: «Мо-ло-дец!», «Витя, давай!», «Мы с тобой, Витя!» Там сидели рядом молодые мать Виктора и отец — бородатый, довольный…
И опять Виктор продолжал сборку, подумав, что его регулятор начинает уже действовать в жизни.
Высветилась светлая шевелюра Сухаренкова. Он сидел почему-то с Тоней, но разговаривал с чужим, неясным, смутным человеком, который вертелся перед ним, временами словно бы плавая в воздухе. «Что это за тип там вертится?» — спросил Виктор Сухаренкова.
Сухаренков только поморщился, а смутный тип — вот он уже рядом с трибуной. Стал сбоку, ухмыляется, кривляется и незаметно тянет к себе чертеж…
«Эй ты! — прикрикнул Виктор. — Не трожь!»
