Сухаренков не ответил и отвел в сторону вмиг повлажневшие глаза. Виктору стало так жаль его, словно это лежал перед ним родной, кровный брат и ждал от него помощи. А он ничем не мог ни помочь, ни порадовать его. Даже в магазин забыл зайти, хотя бы килограмм апельсинов купить. Цехкомша в своей откровенно формальной заботе оказалась в итоге более внимательной, чем он.
— Ты прости, что я тебе ничего не прихватил, — извинился Виктор. — Цехкомша предлагала там…
— Ерунда! Ничего мне сейчас не хочется. А потом жена скоро подойдет… — Сухаренков прикрыл глаза и спросил: — Как ты думаешь, оплатят мне больничный лист? Тут у них во всех бумагах записано: «В нетрезвом виде», а таких не поощряют.
— Ты об этом не думай. Если что — поможем.
— Только ты никому не рассказывай, что тоже со мной был, а то начнут, знаешь… А мне, кажется, надо действительно завязывать с этим делом. Морским узлом.
— Хорошо бы, Витя!
— Если память отключается, так куда еще? Я даже не помню, какая она была — грузовая или легковая. В бумагах значится автобус… Шофера могут осудить.
— ГАИ разберется.
— Я еще за зрение свое боюсь. Помнишь, я рассказывал, как после войны болел?
— То, что было в детстве, там и остается, — уверенно заявил Виктор. И для большей убедительности добавил: — Так же как детские болезни.
— А почему такие головные боли? — спросил-пожаловался Сухаренков.
— От этой болезни я тебя потом вылечу, если они здесь не справятся, — опять с уверенностью пообещал Виктор. — В лесу поживешь недельку-другую, и все как рукой снимет. У меня есть знакомый егерь, так что все проще простого.
— Я залив больше люблю.
— Можно и на залив. Или на озеро, к тому же егерю. Захотим, так и с семьями выезд организуем. Рыбачить будем…
— Рыбалка — это опять выпивка, — улыбнулся-пожаловался Сухаренков. — Я как-то ездил, меня свояк приглашал. Сперва я отказался — не умею, то да се. А он смеется: «Чего там уметь-то? Наливай да пей, наливай да пей…»
Из дому Виктор позвонил Петру Гринько и рассказал ему обо всем, что увидел и услышал в больнице. Тот выслушал и проговорил:
— Да, проморгали мы его. Мы с тобой — в первую очередь.
Виктор не поддакнул и не возразил, да тут, собственно, и нечего было возражать. Оба они помолчали, находясь в немалом отдалении, но хорошо чувствуя друг друга, как если бы стояли рядом.
— Вообще-то, он сам слишком… — начал было Виктор, но продолжать не стал.
— Сам по себе всякий слабоват бывает, — отозвался Гринько. — Не будь рядом другого, так и ты, и я…
— Я — нет! — решительно возразил Виктор, подумав, что речь тут может быть только о пьянке.
Потом, когда Гринько повесил трубку, Виктор уже по-иному осмыслил последние его слова и долго сидел рядом с телефоном. Тоня даже спросила:
— Ты ждешь какого-нибудь звонка?
Никакого звонка он не ждал, все было выяснено, со всеми, с кем надо, он уже встретился или переговорил. Однако было и такое ощущение, что он действительно ждал чего-то.
Он пробовал и читать, и садился к телевизору, но в этот вечер ни книга, ни телеспектакль из заводской жизни его не увлекли и не отвлекли. Перед телевизором он даже так, с раздражением, подумал: заводская жизнь вообще не подходит для драмы. На работе должна быть работа, то есть ритм, согласованность, точность — и ничего больше. Когда на экране кто-то говорит: «У нас же производство, а на производстве не бывает без трудностей, без срывов», он явно путает два различных понятия: настоящее производство и то, что в народе называют шарашкиной конторой. В шарашкиной могут быть и неполадки, и неорганизованность, и ЧП, и любые крайности, и тоска — тоже. Но это же шарашка…
Он был раздражителен, неприветлив и с домашними, которые ни в чем перед ним не провинились, причем сам замечал, чувствовал это, понимал, что не прав и неприятен, и все равно не мог сдержаться. Может быть, поэтому рано лег спать. Но заснуть не мог. Тоня пыталась разговорить его, и опять он понимал, что надо бы ему отозваться, что ему самому от этого стало бы легче, однако угрюмо отмалчивался.
Ночью он несколько раз просыпался и уже хотел бы поговорить, но Тоня по обыкновению крепко и сладко спала, и он не стал будить ее.
Где-то в середине ночи или перед рассветом ему приснился удивительно отчетливый и даже «разумный» сон…
Было какое-то большое собрание или конференция, многолюдная и говорливая. К трибуне стояли в очередь и не пускали тех, кто хотел прорваться первым. Все что-то критиковали, предлагали, требовали. О производстве тоже говорили — знакомо и толково.
Дали слово и Виктору.
