— И последний вопрос: кем вы теперь, после всех тяжких уроков, хотели бы стать? Есть у вас какой-то человек, которому вы хотели бы подражать?
— Есть один. Только мне далеко до него.
— Какая же у него профессия?
— Просто умеет монету делать.
— Фальшивомонетчик, что ли?
— Зачем? Деньги у него чистые.
— Вы с ним в колонии познакомились?
— Такой никогда не сядет: он похитрее ваших сыщиков. У него и машина, и дача — и все на законном.
— Где он работает?
— Не знаю я ничего, и не мое это дело…
В своем последнем слове подсудимый сказал:
— Граждане судьи, при совершении угона и в случившейся затем аварии я был трезвым, отягчающих не было. Свою вину признал чистосердечно, следствие не запутывал. Прошу принять во внимание.
Суд удалился.
По дороге в совещательную комнату Нина Степановна, обращаясь к одному Виктору, говорила:
— Все-таки в нем проснется человек, уверяю вас! Ему вот-вот стукнет тридцать, он вступает в такую пору, когда люди по-серьезному начинают думать о будущем.
— А по-моему, он уже прошел полный курс, — возразил Виктор. — Смотрите, в третий раз идет в колонию — и не помышляет о честном труде! Его идеал — какой-то мошенник, умеющий делать монету.
— Тут может быть и бравада. Они там привыкают так говорить: «Работают ишаки. Главное — иметь деньги». Хотя они там тоже работают. Не меньше, чем на свободе.
— Но на суде-то перед кем ему бравировать?
— Даже перед судом. Лишний раз продемонстрировать свою самостоятельность, подвести, так сказать, базу. В публике, кажется, сидела его знакомая девица — так что и перед нею он должен был покрасоваться. Наконец — перед родителями. Чтобы они терзались угрызениями совести и жалели его. Вот, мол, не дали денег тогда на мотоцикл, не позволили купить его, а теперь полюбуйтесь на родного сына…
Нина Степановна и в совещательной комнате продолжала исподволь «обрабатывать» Виктора, заподозрив в нем сторонника жесткой меры наказания для этого рецидивиста:
— Мужчины, которые сызмальства попадают в преступную среду, глубоко в себя впитывают и жестокость, и сентиментальность. Разжалобив себя, они скрежещут зубами и грозят всему миру. Потом плачут… Вы, кстати, не бывали в колонии?
— И не хотел бы, Нина Степановна!
— Я понимаю. Но все-таки надо будет устроить вам такое посещение. Надо знать весь их путь, чтобы лучше все понимать…
За время знакомства с Ниной Степановной Виктор заметил, что всякий раз перед вынесением приговора она впадает в какую-то раздумчивость: то вспоминает что-то, а то вдруг начинает жалеть подсудимого: дескать, сложись по-иному обстоятельства — и он тоже стал бы другим. За свою жизнь она вынесла несколько смертных приговоров (и все эти процессы помнила в подробностях), наслушалась таких признаний и откровений, столько узнала о человеческой породе, о человеческих пороках, заглянула в такие глубины человеческих падений, что могла бы, наверное, и разувериться в людях, и не терзаться сомнениями, выбирая в статьях Уголовного кодекса меру наказания, и уж не жалеть тех, кто не в первый раз преступает черту. Но вот и не разуверилась, и терзалась, и жалела.
«Конечно, нам приходится иметь дело не с самыми достойными представителями человеческого рода, но они все же принадлежат к нашему, человеческому роду», — любит она повторять.
Чем-то тронул ее сердце и сегодняшний рецидивист.
— Если мы определив ему по совокупности шесть лет, — говорила она при обсуждении меры наказания, — то и в этом случае он выйдет из колонии только в тридцать пять. Как раз на середине человеческой жизни. И останется у него на все пересмотры и переделки только вторая — последняя! — половина.
Виктор считал, что можно бы этому парню дать и побольше — для верности, но проголосовал за шесть лет.
После объявления приговора он распрощался с Ниной Степановной до следующей осени или когда там определятся его очередные две недели. А пока его судебная деятельность заканчивалась, и он расставался с нею без печали. Кажется, устал. Или соскучился по своему железу.
