Вообще-то, он не скучал в суде. Еще с мальчишества его тянуло к чему-то вот такому: борьба со злом, утверждение справедливости, криминалистика. То он мечтал покарать убийц своего отца, то играл в сыщика, преследуя какого-нибудь намеченного для наблюдения «подозрительного» прохожего, то еще что-нибудь в этом роде. Наладился как-то поступать в милицию, в следственные органы, но тут на его пути встала мать, начала плакать, а он не мог видеть, когда мать плакала. Сыскная романтика потухла. Началась просто работа. Но встает когда-то перед человеком и такой вопрос: что я могу сверх своих ста пяти или ста десяти процентов железной продукции? Не как представитель всемогущего и всетворящего класса, а как конкретная человеческая единица? Потому что живет в нас и подзуживает нас врожденная или привитая потребность улучшать мир, заботиться об общественных делах, общественном поведении. Человеку необходимы какая-никакая деятельность, активность. Посадить ли дерево в городском парке, одернуть хулигана, заступиться за несправедливо обиженного. Существуют, конечно, и люди-созерцатели, и общественники-ворчуны, попадаются, наконец, и такие дворовые общественницы, которых впору бы держать на привязи, в отдалении от людей, но все это издержки и накипь, а нормальному, здоровому человеку просто требуется делать что-то полезное и сознавать, видеть полезность этого дела… Словом, когда Виктору предложили быть народным заседателем в суде, он согласился, и его избрали. На первых порах он даже излишне активничал, задавая подсудимым необязательные вопросы (как судья сегодня, к примеру). Потом его включили в комиссию по частным определениям, где тоже хватает всяких хлопот и «участия». И всякое случается. То Зарница мелькнет, то другое что-нибудь.
Как-то его послали в одну организацию, имевшую свое производство. Ее руководителей судили недавно за различные снабженческие махинации, за «левое» сырье и «левую» продукцию. Было вынесено и частное определение в адрес этой организации — улучшить воспитательную работу среди служащих. И вот Виктор шел познакомиться с тем, как это определение выполняется. Шел по длинному полутемному коридору: с одной стороны глухая зеленоватая стена, с другой — до половины остекленные перегородки. За каждой дверью бурлила деловая жизнь, велись телефонные переговоры, и, пока он шел из конца в конец по этому деловому коридору, успел услышать: «Дорогой мой, позарез нужна моему «Жигуленку» новая рессора — порадей родному человечку. В том-то и дело, что побыстрей надо. Ну, об чем речь, коллега, в долгу не останусь. Значит, заметано? Привет семье!» «Раечка, золотко мое, я слышала, появились в городе дубленочки наши отечественные, сибирские. Да нет, я уже имею импортную, старичку моему нужно. Пятьдесят второй. Киса моя, мы же с тобой столько лет знаемся. Ну, присылай, присылай. Целую…» «Сан-Саныч, привет! Заканчиваем и, можно сказать, отгружаем. Дело за малым — нужна еще парочка ваших прекрасных трансформаторов…»
Вот так вот и шел народный заседатель, и уже не особенно торопился — интересно стало.
Начальник, до которого он добрался, встретил его не очень-то любезно, примерно с таким настроением: «Ходят здесь всякие, отрывают от дела». Буквально в двух словах он сказал «о проделанной работе» и выжидательно умолк, явно предлагая прощаться. Это Виктору не понравилось. Он спросил о результатах работы — наметились они? «Вы считаете, что их можно увидеть или пощупать?» — спросил начальник насмешливо. «Увидеть — не знаю, но услышать можно», — осенило тут Виктора. И он пригласил начальника в коридор, медленно прошелся с ним из конца в конец. Начальник занервничал. «Вам не кажется, что мы подслушиваем?» — сказал он Виктору. «Нет, мы просто гуляем по коридору и разговариваем по поводу частного определения суда». — «М-да, нужно будет улучшить звукоизоляцию», — попробовал пошутить начальник. «Какую-то изоляцию надо улучшать», — согласился Виктор.
«Нам приходится иметь дело не с самыми достойными гражданами, но кому-то надо заниматься и этим», — говорит Нина Степановна еще и так.
