Кстати, и нынешние две недели подтвердили Виктору ту же самую истину. Много было так называемых бытовых, квартирных и семейных дел. А это что такое? Как заведется какая-нибудь тетенька — не остановишь! «Я говорю — она говорит… я грю — она грит… Я поставлю бак на плиту — она газ выключит, я включу — она опять выключит. Я ей говорю: «Стерва ты подлая, когда же ты перестанешь издеваться над человечеством?» — а она в ответ: «Сама ты последняя стерва!» А то еще бывает раздел имущества или, того страшнее, — дележ детей… Или выходит на свидетельское место молодая, бедновато, но аккуратно одетая женщина, бледная, нервная. Сдерживая себя, стараясь сохранять достоинство, рассказывает: «Первый год мы очень хорошо жили, и все у нас хорошо было, потом начал пьяненький приходить. Просила, умоляла его — и он на время затихал. Но все равно опять срывался, и каждый раз все злей делался, просто жизни не стало. Я ему говорю — хоть бы сына своего пожалел, говорю — не водку ты пьешь, а нашу с сыном кровь. Он с кулаками полез, избил всю. А ведь культурный, образованный человек, на работе им дорожат, ценным работником считают… Что же это такое, граждане судьи?»
И правда: что же это такое, люди?..
За две недели наслушаешься всего этого — и уже с удовольствием вспоминаешь свое железо, свой цех, товарищей. Кажется, что там и спокойнее, и даже тише, хотя какая может быть тишина в металлическом цехе!
Попрощавшись с Ниной Степановной и выйдя на улицу, Виктор вступил в зиму. Пока за толстыми стенами здания суда решались человеческие споры и судьбы, на городские улицы просыпалась первая, пробная снежная крупка. Она еще не сделала погоды, она только слегка прикрыла тротуары, а на проезжей части была уже совершенно размолота колесами, но все равно исходила от нее добрая зимняя свежесть, меньше был слышен в воздухе запах бензиновой отработки, и все вообще стало выглядеть светлее и чище, как будто произвели здесь большую уборку и как будто продлилось светлое время суток. В легком воздухе быстро развеялось недавнее утомление и возникло ощущение бодрости, даже какой-то ребячьей улыбчивости и восторженности. Первый снег всегда идет для нас прямо из детства и что-то приносит такое, чему безотчетно радуешься, и возвращает нас на краткий миг к тому далекому, что никогда уже наяву не повторится. Даже неслышный хруст этой крупки под ногами слышался Виктору среди городского шума, а подошвы ног словно бы ощущали ее зернистость и холодок.
Много ли человеку надо для короткой радости! Выпадет первый снег, прольется первый дождь с громом и молнией, прокукует в первый раз кукушка в лесу…
Виктор и не заметил, как прошагал две остановки пешком, и на третьей ему тоже не хотелось садиться в автобус, но все же пора было поспешить домой. Раз уж начинается зима, надо поплотней подогнать балконную дверь, проверить лыжи — свои и Андрюшкины.
А дома он с ходу попал на праздник. Еще из прихожей услышал оживленный говор, чужие голоса, почувствовал запах жареного мяса.
Оказалось, приехал Димаков, привез свежей лосятины, на ее приготовление была мобилизована Таисия, более опытная в этом деле, чем Тоня, — и вот вам праздничный шум-гам.
— Живем, Витек! — приветствовал хозяина Димаков, принюхиваясь к запахам кухни и потирая в предвкушении руки. — Антонина батьковна, как там наш сохатый?
Тоня послушно побежала на кухню.
В доме был еще и незнакомый паренек в солдатском мундирчике без погон, до глупости укороченном (такая, видать, прокатилась по армейским рядам мода), по-воински сдержанный, малоразговорчивый. При появлении Виктора он встал, и руки его сами собой, в силу привычки и выучки, вытянулись по швам.
Виктор пошел мыть в ванную руки, и, пока занимался этим, Тоня нашептала ему, что вот свалились гости, как нынешний снег, что они — Димаков и этот паренек-шофер — уже съездили куда-то вместе с Таисией по своим делам, вернулись довольные и с выпивкой и вот решили устроить ужин.
— Не могла же я их выгнать, — закончила она, словно бы извиняясь.
— И когда только он с твоей Таисой-то снюхался? — спросил Виктор.
— Еще с прошлого раза. И такая дружба! Уже шепчутся.
— Ну и хват!
В бабушкину комнату Виктор вернулся гостеприимным хозяином.
— Дорогие гости, пора к столу! Я еще не знаю, какой сегодня праздник, но там разберемся.
И вот внесена пышущая жаром большая латка с крупным куском лосятины, нашпигованной чесноком и хорошо, до румяности обжаренной; Димаков выставил на стол бутылку армянского — не иначе! — коньяка.
— Это благодаря мудрому руководству Таисии Агаповны, — пояснил он. — Я бы для себя водяру выбрал, но ради такого общества…
— А мне ради такого общества необходимо переодеться к столу, — подхватила Таисия, кокетливо оглядев себя и снимая Тонин маленький пестрый фартучек.
Пришлось немного подождать, пока она сходит домой.
Когда же наконец все уселись, Димаков неожиданно предложил выпить первую рюмку за упокой души Екатерины Гавриловны.
— Хотя она и не любила меня, — сказал он, глядя на портрет покойницы над диваном-кроватью, — но человеком была правильным, ничего не скажешь.
