— Спасибо, Гена, — проговорил растроганный Виктор.
И вдруг увидел, как мать, еще молодая, выходит из-за такого вот праздничного стола на середину комнаты — еще той, старой, в которой жили после возвращения из эвакуации, — выходит не спеша, замедленно, показывая «выходку», потом останавливается, повернувшись к столу, слегка разводит, ладонями вперед, руки и высоким, не вполне своим голосом поет:
Кажется, только эту ее частушку и помнил сегодня Виктор. Запомнилась она потому, что тогда, мальчишкой, он не мог понять, при чем там герань на окне и чья-то женитьба? Частушка это или нескладушка?.. Теперь же она и понятна была и вот что еще подсказала ему: мать была в молодости веселой! Потом, с годами, он уже, перестал замечать это, а тогда — точно, веселая была! Умела и песню поддержать, и частушку «выдать», и, как полагается, сплясать-потоптаться между двумя частушками… На праздники собирались в те годы все больше одинокие женщины, они много говорили, перебивая друг дружку, а то и все сразу, часто вспоминали войну и тогда уж не могли не поплакать, не пожалеть свою молодость… и Виктору не нравились такие праздники. Став повзрослей, он уходил из дому во двор, к ребятам.
Теперь-то не ушел бы.
Теперь не хватало матери за столом, не хватало ее разговоров, в которых много было доброты и успокоительной мудрости, Не хватало тогдашней плавности в жизни дома… И дом не совсем тот, и разговоры не те, и даже музыка по радио не так играет, как при ней было. Что-то уходит. Ушло уже…
После первой рюмки все стали дружно закусывать, похваливая мясо и обеих кухарок. Таисия слегка кокетничала с Димаковым. Оделась она к столу так: красные брюки, синяя кофта и серебристый под нею свитерок. Подкрутила на висках свои завитки-завлекалочки, как она говорила, напустила на лицо легкие «воображабли».
После второй Димакову захотелось философствовать или спорить. Для начала он предложил такой вопрос:
— А вот интересно, сколько времени живет человек после своей смерти? Ну, писатели там, которые поважнее, художники, композиторы, ясно, что живут дольше нас, а вот мы, простые?
Никто ему не ответил, и тогда он продолжал сам:
— Тихий человек живет меньше всего. Шебутного, вроде меня, будут долго ругать, так что не сразу забудут. Так же какой-нибудь бузотер, разбойник, бабник. Вот и подумаешь: как жить?
— Ты это всерьез или придуриваешь? — спросил Виктор.
— Как жить — над этим задумывались все великие люди! — значительно поднял Димаков палец. — С древних времен.
Виктору тут, вроде бы кстати, припомнилось поучение древних: избегать в жизни трех вещей — ненависти, зависти и презрения. Он и высказал это. Димаков выслушал. Потом сказал:
— А хочешь, я вас разобью — и тебя, и твоих древних?
— Ну что ж, попробуй, — согласился Виктор.
— Начнем с ненависти. — Димаков опять поднял палец кверху. — Ненависть к врагу нужна? Нужна. Без нее ты его, гада, не одолеешь. Дальше у вас там идет зависть. Хорошо. Вот я позавидовал хорошему человеку — и сам стал стараться быть не хуже его… Ну как?
— Ничего, довольно логично, — признал Виктор.
— Кое-что кумекаем. Размышляем, так сказать. По вечерам и в час рассвета, — продолжал Димаков и посмотрел на Таисию, чтобы она тоже оценила его мыслительные способности. Таисия поощрительно улыбнулась, и это подстегнуло его. — Вот еще о доброте много говорят, — продолжал он. — А что такое быть добрым в современных условиях? «Отдай рубаху ближнему своему» — это устарело, потому как теперь у нас не найдешь человека без рубахи. Каждый у нас может прокормиться и одеться, и еще на телевизор останется. Что же тогда делать доброму человеку? Деньги взаймы давать? Это врагов наживать. Собачек-кошечек разводить?
— Ты знаешь, я тебя недооценивал, — признался Виктор.
— Вот так-то, Витек!
Таисия, которая непривычно до сих пор молчала, прислушиваясь к разговору мужчин и присматриваясь к ним, решила все же напомнить о себе.
— А что, если мы за что-нибудь выпьем? — предложила она: — Например, за наших мужчин, которые совершенно про нас забыли.
Димаков моментально оглядел своими биноклями стол, схватился за бутылку, начал наполнять рюмки, у кого они были пустые, и доливать, у кого неполные. Затем предложил встречный тост:
— За нашу дружбу, Таисия Агаповна, на вечные времена!
— Можно и на вечные, — улыбнулась Таисия, — если не на китайский манер.
— В следующий раз я вам зайчатинки привезу, — пообещал Димаков.
— А заячью шкурку?
— Можно даже шкурку вашей лесной родственницы.
— Выдры, что ли? — весело полуобиделась Таисия.
— Рыжей лисички… с голубыми ресничками… Правда, — вспомнил он, — лисы теперь голые по лесу бегают.
— А кто же их так? — спросила Таисия.
— Химия — вот кто! Они же мышами питаются, а мыши на удобренных полях живут, зернышками кормятся.
— Им же холодно… и стыдно, этим лисам.
— Ну дак ясно. Кому такие нужны? Я хотел одну подстрелить, чтобы посмотреть, что и как, но противно стало.
