— Какая там другая! — махнула рукой Екатерина Гавриловна. — Бывает так, что не знаешь, куда и ринуться.
— И с тобой бывает? — словно бы обрадовался инженер.
— Чего не бывает! Жизнь — не сказка.
— И не песня, — добавил инженер. Потом вдруг оживился: — А знаешь что? Давай-ка зайдем куда-нибудь, посидим.
Они шли по Невскому, как раз мимо Екатерининского садика, и Екатерина Гавриловна, приглядевшись, заметила полупустую скамейку в тени.
— Вон туда можно, — сказала она.
— Да нет, Катюша, надо куда-то посерьезнее. Пойдем в «Север».
Она немного подумала и согласилась. Она ведь не только на Валааме, но и в близком знаменитом «Севере» не бывала, только от других слышала. Еще когда это кафе и магазин тортов под ним назывались «Нордом».
День был будний, время — не обеденное и не вечернее, так что свободный столик они нашли сразу — неподалеку от входа, но зато у стенки и только на двоих, прямо как по заказу. И официантку долго ждать не пришлось. Она подошла без подобострастия и без нахальства, была молодая и уважительная, и все это понравилось Екатерине Гавриловне, только ей стало немного неловко за свою будничную одежду и за неряшливый вид своего спутника. «Опускается — и не замечает этого», — с грустью и жалостью подумала она.
Официантка подала меню Екатерине Гавриловне.
— Нет, нет, это ему, пожалуйста, — отказалась Екатерина Гавриловна. — У нас этим делом… мужчина ведает.
Инженер заказал, советуясь и со своей спутницей и с официанткой («Что у нас тут сегодня поинтересней?»), потом этак доверительно, сославшись на особый случай, договорился о «дополнительном коньяке», поскольку к чашке кофе подавалась одна неполная рюмочка. Официантка сделала вид, что все это очень сложно, что их контролируют (у них, у нынешних, чего ни коснись, все сложно), но в порядке исключения пообещала что-нибудь «устроить». «Устроить» — это у них тоже так полагается, иначе ничего хорошего не получишь. Коньяк, правда, не дефицит и не такое уж завидное зелье, но и с ним можно устроить осложнение.
Когда официантка ушла, Екатерина Гавриловна спросила:
— Ты, я вижу, бываешь здесь?
— Так, когда по пути, — сказал инженер.
— От нашей фабрики далековато.
— С фабрики я тоже ушел… на заслуженный.
— А живешь где же?
— Снимаю тут поблизости и стою на очереди.
— Выпиваешь? — осторожно полюбопытствовала Екатерина Гавриловна.
— В меру, в меру, Катюша!
Но когда был принесен коньяк и когда инженер заторопился выпить, она заметила небольшую дрожь в его руке и поняла: «Ой, не в меру!» И стало жалко ей и обидно и вспомнился вдруг Павел Шувалов, а потом и так подумалось: не в ней ли самой причина того, что два близких ей человека на одну и ту же дорожку свернули? Раньше она одних только мужчин винила, а тут и себя и других женщин перед собой поставила и начала как бы разглядывать одну за другой. Знакомых и совсем незнакомых, о которых только слышать приходилось — от Голубой ли Таисии, от Тони или от старых фабричных подружек. Конечно, пришлось припомнить и то, что многие женщины, даже девчонки, сами теперь от стаканчика не отказываются. И ранняя молодежь не отстает… Что же это делается? Кто виноват во всем? Мужчины — само собой. Но ведь и женщины, и женщины… Не хотим ни в чем отстать, не умеем привязать мужика к дому. И вот шатаются они по всяким гадюшникам…
«Надо его спасать!» — поняла она, глядя на Станислава Егоровича.
— Я вижу, тебе уже нравится это, — проговорила она, показав глазами на рюмку.
— Это всегда считалось благородным напитком.
— На праздник, на праздник, Станислав Егорыч!
— А у меня сегодня и есть праздник.
— Я не про сегодня. Я вообще.
— Ну а вообще… Что у меня в жизни?
— Да сама она, сама жизнь, глупый ты человек! Говорил: можно ездить, много красивых мест повидать. Ведь даже просто жить и смотреть…
— Жизнь, Катюша… Ты сможешь сказать, что это такое?
Она не смогла.
— Жизнь — это ощущение себя самого в окружающем мире. Оно меняется… С годами, с новыми мыслями, которые приходят по ночам, оно меняется сильно. Рюмка коньяка возвращает молодость.
— Я же серьезно, Станислав! — укоризненно и просительно проговорила она.
— Да? — посерьезнел и Станислав Егорович. — Ну что ж, скажу. Я к тебе тогда не случайно кинулся. Хотелось простоты и покоя. Если хочешь знать, я на тебя еще на молоденькую поглядывал, но берег вас обеих — и жену, и тебя. А может быть, просто робел… Трусоват был. Да таким и остался.
— Выходит, что действительно я виновата, — вздохнула Екатерина Гавриловна.
Инженер покачал головой.
— Я теперь редко кого виню… Бывает, конечно, всякое. Бывает, что всех подряд, весь мир обвиняю в том, что мне плоховато теперь живется, но чаще — одного-единственного… не очень сильного человека.
— Надо быть сильнее.
— Каждый может быть только самим собой.
— Надо было громче звать меня… если ты и вправду…
— То есть побольше слов сказать?
— А что? Бабе и это нужно, чтобы поверила… Неровня мы все-таки… Я ведь, когда обдумывала, мне и такое приходило в голову: стареет человек, хочется ему иметь домохозяйку — вот и выбрал бабу попроще. А все остальное так, для порядка говорится.
