Димаков не спеша выбрал на берегу длинную стропилину от разобранной баньки и затеял дурацкую игру: то протянет конец ее Виктору, то отдернет. Виктор ухватился наконец за стропилину и выбрался на берег. Молча сел на землю, начал расшнуровывать ботинки, которые при ходьбе шипели и пузырились. Это были добротные туристские ботинки, в принципе непромокаемые. Надо было вылить из них воду.
Димаков стоял над ним и чего-то ждал.
— Что ты за человек? — проговорил, поостыв, Виктор.
— Человек человеку — волк… и брат, — охотно пояснил Димаков. — Я как раз такой.
— Понятно.
Вылив воду только из одного ботинка и снова зашнуровав его, Виктор поднялся.
— Знаешь что, — сказал он Димакову, — поезжай-ка ты один.
— Ты что, обиделся? — искренне удивился Димаков. — Это ты брось! Просто у меня натура такая: меня смех разбирает, когда кто-нибудь… барахтается. Не могу остановиться. Наверно, еще с детства осталось.
Виктор понимал, что самое лучшее сейчас тоже посмеяться, но почему-то не мог. С подчеркнутой неторопливостью он поднял с земли свою куртку, надел ее на мокрую рубашку, достал из кармана привезенную Димаковым повязку с предусмотрительно приколотой к ней булавкой. Начал прилаживать ее на левую руку.
— Давай помогу, — подошел Димаков.
Вскоре они катили на безлюдной деревенской улице к сельсовету. Навстречу им попалась полевая солдатская кухня с обедом. Оба проводили ее глазами, но никто не предложил поехать за нею следом. Потом Виктор вспомнил, что у него в сельсовете, вместе с ружьем Димакова, оставлена продуктовая сумка.
— Заедем за моей торбой, — предложил он, — и пообедаем где-нибудь на маршруте.
— И ружье заодно прихватим, — оживился Димаков. — А то какой же патруль без оружия?
В штабе их коротко проинструктировали: каждую машину, оказавшуюся в лесу, выгонять на дорогу, записывать ее номер и фамилии нарушителей; особенно смотреть, нет ли где новых очагов пожара. После этого Димаков и Виктор на средней скорости, поглядывая по сторонам, проехали весь свой участок — почти до самого райцентра, развернулись затем в сторону Лисоткина и где-то на полпути устроили привал. Виктор открыл сумку, развернул к разложил на бумаге бутерброды, вареные яйца, банку сгущенки.
Разделались они с провизией по-охотничьи быстро. И тогда обоих потянуло на травку. Они легли, одинаково подложив руки под голову.
Дело шло уже к вечеру. После шума и дыма на окраинах Лисоткина здесь было и тихо и не так дымно, только оставалась непроходящая утомляющая жара. Усталым, если не больным выглядело само солнце на серо-буроватом задымленном небе, разбухшее, красное, без резкой всегдашней яркости. На него можно было смотреть не щурясь, и Виктор почему-то решил, что сейчас на нем легче всего разглядеть знаменитые пятна. Он пригляделся. Но никаких пятен не увидел. Наверное, пятна тоже признаки бодрого Солнца. Теперь же на всегда игривом, слепящем своей жизнерадостностью лике его была лишь сплошная нездоровая багровость и унылое болезненное безразличие… Уже в полудреме, ни во сне ни наяву, Виктору подумалось, что, возможно, между Землей и Солнцем существуют и прямые, и обратные связи. Может быть, не только состояние Земли зависит от Солнца, но и самому Солнцу делается неважно, когда плохо Земле. Земля, конечно, меньшой рядом с ним товарищ, но не чужой, не безразличный.
Дальше у Виктора все смешалось, спуталось, никакой определенной и ясной мысли выделить было невозможно, кроме одной контролирующей: «Если еще минуту полежим вот так, то оба уснем». Полчасика вздремнуть было бы, пожалуй, позволительно и не опасно, только ведь при такой усталости не отмеришь себе время на сон. Запросто провалишься на несколько часов. Как тот тракторист… А ведь на них там, в штабе, надеются…
Он нехотя и не легко оторвался от земли. Сел, обхватив колени руками.
— Давай поедем, — позвал он Димакова.
— А ты поспать не хочешь? — спросил Димаков.
— В том-то и дело! Если сейчас не поедем — заснем.
Димаков помолчал немного, потом сказал, не то дивясь, не то осуждая:
— Ух и сознательный же ты!
— А ты что, не понимаешь?
— Я понимаю, что надо ехать, но могу и вздремнуть… для пользы дела, конечно. Тот не умеет и работать, кто не умеет отдыхать.
Он, похоже, успел немного окунуться в сон и освежиться и теперь готов был балагурить, представляя, что перед ним добрый взвод слушателей.
— Ты какой-то… — начал было Виктор, но так и не нашел, не успел найти подходящее слово.
— Я простой советский человек, — подхватил Димаков. — Из крестьян. Беспартийный. Не шибко сознательный. Потому что нет этой сознательности на самом-то деле. Понимаешь? Понадобится человеку перед начальством или перед народом выхвалиться — вот он и старается. Или сам перед собой желает поблагороднее выглядеть. Скажи — не так?
— Самому перед собой надо тоже по-человечески выглядеть, — согласился Виктор.
Димаков хмыкнул. И подкатился этаким другом-искусителем. Не бесом, а другом:
— Ну, а вот ты, Витек, если честно, почему на эти пожары поехал?
— Я лес люблю! — рассердился Виктор.
— Его все любят.
— Все, да не каждый.
— Ты меня извини, Витек, но я не слышал ответа.
