Вдруг его повело куда-то по кругу, по кругу, и он увидел себя лежащим на выгоревшем черном поле. Нехорошо, тошнотворно пахла близкая, у самого лица, земля. Все дымилось, туманилось… «Это у него с блокады», — словно бы наяву услышал он голос матери. И, стремясь что-то возразить и доказать, преодолевая слабость и шаткость свою, он попытался подняться. Но вот поднимался ли в действительности, бежал ли к розовым соснам, догоняя огонь и замахиваясь на него своей грязной курткой, летел ли по воздуху к какой-то недоступно желанной зеленой и голубой свежести — этого он утверждать не мог. Вроде как было, а может, и не было…
Как они плыли сюда — Виктор и его старый приятель Тухтаносов (по-школьному просто Тухтанос) — вспомнить да и понять было невозможно. Скорость и грохот, очень неудобное скрюченное положение, едкий, удушливый дым и какое-то тревожное беспокойство ожидания — вот и все, что осталось в памяти от этой тяжкой дороги. И первое просветление, первое ощущение легкого дыхания наступило лишь на самих островах, на мягком песчаном пляже, куда вынесла путешественников громкая техника. Дышали здесь чистейшим кислородом или, может быть, послегрозовым озоном, мягкий песок пляжа был теплым и ласковым, небо — без единой помарочки. Сквозь толщу глубокой тишины пробивалась тихая скрипичная музыка и, растворяясь в воздухе, добавляла в него какие-то свои, полезные ионы. Где-то совсем поблизости уселась непугливая, наверное ручная, птичка и спросила:
— Чьи вы? Чьи вы? Как мы себя чувствуем?
— Как в раю, — сказал Виктор.
— Тогда можно и поспать…
Он когда-то слышал, или читал, или думал об этих островах, загадочных и недоступных. В давние времена люди будто бы могли посещать их и дружили с тамошними жителями, но затем острова отделились от остального человечества. Считается, что их окружает теперь какая-то непроницаемая и незримая, наподобие магнитной, стена, и всякое наше судно, металлическое или деревянное, обходит острова стороной или проходит каким-то образом между ними, никогда не приближаясь к берегу. Навигационные приборы не отмечают при этом ни отклонений от курса, ни близости земли. Только сам человек, сверхчуткий и трепетный, испытывает неясное томительное волнение, как если бы кто-то звал его из-за горизонта на помощь, а он не может понять, откуда идут сигналы и где искать пострадавшего. Не в силах расшифровать эти сигналы, он лишь душою своей откликается на них и бессознательно тянется куда-то за грань доступного. К затерявшимся дальним родичам, к неоформившейся мечте, к туманным, призрачным островам… Не эти ли сигналы порождают мечтательную грусть моряка и приковывают его ищущий, взгляд к черте горизонта? Не от них ли проистекает необъяснимая человеческая печаль и тоска, вдруг возникающие посреди счастливого и доброго житейского моря? Пусть каждый спросит себя и честно ответит: не случалось ли ему беспричинно запечалиться и заволноваться в самую счастливую пору своей жизни, не доводилось ли взгрустнуть и пожалеть о чем-то отдаленном и туманном? Что-то словно бы вспомнить и встрепенуться…
Есть невнятные сигналы, и, значит, есть где-то жизнь, состоящая из догадок и намеков, не всегда выражаемая словом, штрихом или звуком.
— Если таинственное Нечто обращается к нам, значит оно существует и надо искать его! — с профессиональной мудростью изрекает и наш ученый муж Тухтанос, «кандидат туманных наук», как называет он себя в минуты откровенности, сам — живая загадка нашего реального мира.
С тех пор как он окончил университет, он занимался под руководством какого-то гениального старичка таинственными явлениями прошлого и настоящего. Старичок во благовременье умер, и Тухтанос остался его продолжателем, а двигать такую науку вперед — дело архисложное. Нельзя сказать, что не оставалось больше загадочных явлений, их всегда было, как говорят иные ученые люди, навалом. Но их все труднее становилось объяснять и разгадывать. И приходилось Тухтаносу искать что-нибудь этакое…
