Долгое время носился он с идеей Христа-космолетчика. Встретит, бывало, Виктора и начнет: «Почему Христос исцелил безнадежного больного? Почему было возможно его собственное воскрешение?.. Да очень просто. Он и его космический экипаж, состоявший из тринадцати апостолов… тринадцатый — Иуда… прибыли с той планеты, где уже тогда могли воскрешать людей из мертвых… сегодня это называется у нас реанимацией. А чем заканчивается пребывание Христа на земле? Вознесением на небо. На иконах этот момент изображается так: Христос стоит на горе, окруженный пламенем, собственно — внутри самого пламени. Ясно же, что это такое! Затем он отделяется от земли и возносится на небо, то есть улетает обратно в космос, на свою планету. У тогдашних землян все это вызывает священный восторг и ужас, они провозглашают его деяния и учение небесными, божественными, а все земное низменное, противное божеству, поселяют в огненных недрах Земли, называя их Преисподней. Там живет Антихрист, анти-Христос, а может быть, там же обитает и анти-Человек… Что это такое, я не знаю, как не знаем мы толком, что такое антимир, антивещество. Кстати, один мой ученый друг, физик, считает, что антивещество может находиться в центре земного шара…»
Вот такой это был человек. И Виктору всегда бывало забавно слушать его, а после встреч с ним он не жалел, что остался простым рабочим: по крайней мере в голове у тебя всегда все в порядке…
— Идем, идем искать! — тащил он теперь Виктора в глубь острова, хотя Виктору никуда не хотелось идти, ему трудно было даже подняться с земли. — Идем! — продолжал Тухтанос. — Может быть, это единственная для человечества возможность — нечто увидеть и кое-что понять.
— Да что понимать-то? И куда торопиться? — сопротивлялся Виктор.
— Во второй раз мы можем сюда не попасть.
— Связался я с тобой…
У Виктора болели руки и плечи, деревянно-тяжелой была голова. Но он все же поднялся, встал, пошел. И сразу начались странности. Песок под ногами не продавливался, а как-то пружинил, и на нем не оставалось никаких следов; собственно, это был не песок, а мягкое эластичное покрытие, наподобие толстого ковра без ворса. Зеленая шелковистая трава на лужайке сразу же, как только сойдешь с нее, распрямлялась, и на ней тоже не оставалось никаких следов, а была она такой свежей и чистой, как будто вот только что прошел хороший дождь и промыл ее от вершинок до корней. За лужайкой шли аккуратные густые насаждения, где пальмы чередовались с березками, а за ними угадывалась шумная автострада.
Да, это была автострада, широкая, как аэродром, но не пустая: по ней проносились в обе стороны табуны стремительных, будто кого-то преследующих машин. На обочинах стояло великое множество рекламных ярких щитов с нерусскими словами, и можно было только удивляться: для чего они здесь расставлены? Все равно ведь никто не успеет на такой скорости что-нибудь прочесть и запомнить. Никому тут ни до чего нет дела. Тут у всех одно — нестись! Под колесами машин закручивались космы сизого дыма, движение машин тут же разгоняло их, и над всей автострадой тянулся сизый удушливый шлейф; может, люди в машинах потому и торопились, что хотели поскорее вырваться из-под этого облака… На деревьях, что стояли поближе к дороге, шевелились свернувшиеся в трубочку, пожухлые, как при пожаре, листья.
— Давай вернемся обратно, — запросился Виктор, вспомнив благословенное морское побережье.
— Обратного пути у нас нет, — сказал Тухтанос.
— То есть как это?
— Мы еще не знаем, где, в какой стороне выход. Вольемся пока что в общий поток. Он нас куда-нибудь да вынесет. Знаешь, как в лесу бывает: нашел тропинку — значит, не пропал, значит, она выведет к людям.
— Вот и давай в лес… — У Виктора опять замутилось в голове, он стал даже плохо видеть и остановился.
— Ты что, сдрейфил? — недобрым голосом Димакова спросил Тухтанос.
— Да кто ты такой? — пригляделся Виктор к своему спутнику.
— Своих не узнаешь?
Виктор действительно не успел распознать, кто теперь был перед ним. В момент они оказались в общем потоке и понеслись на каком-то мотоцикле со страшной, как падение, скоростью, и вот впереди возникла сплошная высотная стена города, похожая на крепостную, только со слепящими стеклами в неисчислимых бойницах. Оттуда беспрерывно стреляли светом, взблесками света. И незнакомыми буквами, которые, правда, складывались в понятные слова:
«Один автомобиль съедает за 1000-километровый пробег твою годовую норму кислорода».
