— Ладно, поехали! — оборвал Виктор разговор и пошел к мотоциклу.
Димаков шел следом, потягиваясь и зевая, как будто уже ничем не интересуясь. На дороге он не спеша осмотрел мотоцикл и с какой-то ленивой грациозностью завел его. Мотор отозвался быстро, заработал отчетливо.
Они поехали по дороге на средней скорости, поскольку спешить было некуда и полагалось внимательно смотреть по сторонам. Не разговаривали.
После одного крутого поворота дороги Виктор увидел, как впереди что-то взблеснуло. Сначала подумал, что это ветровое стекло встречной машины, потом сообразил — вряд ли! При таком тусклом, больном солнце стекла не отсвечивают. Значит — огонь?
— А ну-ка посмотри, Гена! — крикнул он Димакову. — Слева от дороги, на пустырьке…
Димаков увидел, понял и прибавил газу.
Это был не пустырь, а старая вырубка, поросшая какой-то белесой, словно неживой травой, и на ней весело горела куча сухого хвороста. Рядом проходила железная дорога, и это паровоз мог выбросить искру или уголек — и возник огонь. А может, мальчишки подожгли хворост — бывают и такие игры.
Когда Виктор и Димаков подбежали к огню, то увидели, что здесь горит уже и подлесок, а страшнее всего была эта сухая белесая травка, по которой огонь бежал с большой скоростью и распространялся во все стороны, оставляя после себя черное расширяющееся пятно. На этом выгоревшем пятачке, как редкие зубы, торчали темные пеньки спиленных сосен — и тоже дымились. Метрах в трехстах отсюда стояла розовая стенка молодого сосняка…
— Попробуем затоптать? — предложил Виктор.
Димаков оглядел вырубку и сказал:
— Вдвоем не справимся.
— Тогда ты поезжай в штаб, а я тут сколько смогу…
— Ты наломай веников и хлестай его, — со знанием дела посоветовал Димаков. — Да мы сейчас вместе…
Они быстро наломали у насыпи березовых веток, и Виктор вернулся к огню, Димаков побежал к мотоциклу. Виктор понял, что прежде всего надо отрезать огню путь к сосняку, и начал прямо от насыпи.
Вначале он хорошо и далеко продвинулся. Но когда вернулся к насыпи за новым веником, то увидел, что огонь каким-то образом прорвался вдоль насыпи и бежал теперь к сосняку напрямую. Пришлось все как бы сызнова начинать.
В одном месте ему хорошо помогла пересохшая мочажинка с потрескавшимся от жара дном. Виктор перешел на другой бережок ее, но там вдруг заполыхала прошлогодняя сухая осока, к которой невозможно было даже подступиться. Он решил — пусть она догорит сама собой, а сам обошел ее с другой стороны, где тоже горела трава. И опять хлестал, хлестал ее, чувствуя теперь еще и запах горящего торфа.
Пожалуй, он с самого начала взял слишком высокий темп. Все более трудным и частым становилось его натужное, с кашлем, дыхание. На потное лицо налипла едкая копоть. Слезились глаза. Огонь же распространялся по вырубке все шире и временами необъяснимо вспыхивал там, где был уже подавлен; он явно пробирался к сосняку, Сквозь гарь и копоть Виктору уже чудился церковный запах разогретой солнцем смолы и словно бы виделись издали на тонких, еще не повзрослевших стволах сосен прозрачные ароматные капельки. Сосны плакали над своей предстоящей горькой участью. Если человек не спасет их, они должны погибнуть. А человек… Долго ли он продержится здесь один?
Впереди, за дымом, замаячило что-то темное и округлое. Виктор глянул и увидел купол большого муравейника, сплошь черного от высыпавших наверх насекомых. Это были бойцы и охранники государства-жилища. Им даже не дано было осознать, насколько бессильны здесь все их самоотверженные стотысячные армии, так прекрасно организованные.
Виктор попытался спасти лесных работяг, начал сбивать вокруг купола настырный огонь, но не сбил, не сдержал. Муравейник вспыхнул, выбросив к небу трескучий столб пламени. На мгновение Виктору показалось, что и его самого охватила эта жаркая вспышка и что он какое-то время пробыл внутри взрыва.
Словно подстегнутый, он снова набросился на огонь, все еще слыша потрескивание внутри муравейника. Там, в сокровенных подземных лабиринтах, погибали последние его обитатели.
В руках у Виктора оставался совершенно обтрепавшийся, без листьев, веник. Но идти за новыми ветками не было теперь ни сил, ни времени. Он снял куртку, давно уже лишнюю, и стал сбивать огонь ею. Это была легкая, из тонкого брезента штормовочка, и в ней хорошо было ездить за город в любую погоду. Димаков даже просил продать ее или сказать, где можно достать такую же. Ему все нужно, что ни увидит…
Неожиданно подумалось, что Димаков может запросто укатить домой. Ни с кем он здесь не связан, никому не подотчетен, а «человек человеку — волк», — говорит он. Правда, он потом добавляет — «и брат», но сперва все-таки — волк.
От этих мыслей Виктор почувствовал себя еще более одиноким и беспомощным в этом едком дыму. Сил уже почти не было. Он бил курткой по горевшей траве все реже, и с каждым ударом все тяжелее становилась угарно-мутная голова. Густо чадили где-то поблизости торфяники, а перед ними, горящими, Виктор был как муравей перед столбом пламени.
