Весь поток машин, не снижал скорости, ринулся куда-то по наклонной плоскости вниз, под городскую стену, а Виктор и Тухтанос свернули в сторону и попали вроде как на площадь, в густую тревожную городскую толпу. Отсюда в разные стороны развозили прохожих движущиеся тротуары, через перекрестки были переброшены эскалаторы, и люди то и дело перебегали с одной движущейся поверхности на другую, выбирая нужную для себя, но, кажется, уже не всегда понимая, какая же им в действительности нужна. По неподвижным плоскостям улицы люди тоже бежали бегом. Тут каждого захватывала деловитая атмосфера спешки, у каждого возникала боязнь отстать от других, куда-то не поспеть, чего-то не достигнуть. Куда и чего — это не очень беспокоило и не имело решающего смысла. Все бегут — значит, так надо. Остановиться, чтобы подумать, значило потерять время, которое ведь не останавливается и не задерживается, а все бежит, бежит.
Некоторые люди прямо на бегу падали — как во время атаки от пуль. И так же, как в атаке, над ними никто не склонялся: некогда и не до того, чтобы оплакивать! Потом придут и подберут другие. Или еще раньше заметят сверху крылатые люди, которые беспрерывно рейдируют над улицей, словно стрекозы в солнечный день над яркой поляной. Пока что они, правда, не спешили на помощь упавшим и вообще никуда не торопились, олимпийски созерцая сверху земную суету и наслаждаясь там у себя голубым простором, чистым воздухом, своей недосягаемостью. А может, им оттуда и не увидеть, не разглядеть отдельного человека с его бедой. Ведь даже и здесь, на земле, люди не видят, не замечают друг друга, не отличают одного от другого и никем в отдельности не интересуются. За все время этой гонки по улицам Виктор еще ни разу не почувствовал, чтобы на нем хотя бы на мгновение задержался чей-то неравнодушный взгляд. Такому, неравнодушному, человеку Виктор обрадовался бы как неожиданному счастью. Остановился бы поговорить. Но не встречалось такого, не встречалось. Он пытался даже смотреть в глаза встречных просящим взглядом, но никто не замечал его, никто не отзывался на его безмолвные призывы.
Становилось душно. С жадностью посматривал Виктор на яркие, издали дразнящие автоматы — «Телефон», «Кислород», «Закуски», «Душ», «Кафе», «Чистая вода»… Уже не раз он просил Тухтаноса остановиться, чтобы подышать из автомата кислородом, принять душ, наконец хотя бы позвонить домой по телефону. Но его приятель и слышать не хотел об остановках. Некогда! Нельзя!
— Ну, а если я свалюсь? — взмолился наконец Виктор.
— Нельзя! — по-прежнему отвечал Тухтанос. И несколько мягче пояснил: — У нас с тобой все равно нет монеток для здешних автоматов.
— Давай попросим у кого-нибудь.
— Тут никто даже не остановится, чтобы дослушать до конца твою просьбу.
— Как же нам быть теперь?
— Только вперед! Другого пути у нас нет. Надо проскочить эту зону…
— А там будет другая! — кричал, догоняя Тухтаноса, Виктор.
— А там мы найдем какой-нибудь выход! — тоже кричал, не оборачиваясь, Тухтанос.
— Не лучше ли назад?
Но теперь уже и Тухтанос не слушал его…
И все-таки они бежали не зря. Город вдруг пропал, как будто растворился в собственном душном мареве, и под ногами снова была земля, и чистые, свежие стояли вокруг деревья, буйно зеленела сверхъяркая трава, какую можно увидеть только на экране цветного телевизора перед началом международного футбольного матча. Впереди, в просветах между деревьями, начали проявляться и прорисовываться красные, оранжевые, голубые домики с полупрозрачными куполами на крышах. Можно было предположить, что здесь обосновалась астрономическая обсерватория. Не зря же и людей нигде не виделось; после бессонных ночных бдений у телескопов астрономы спят.
Неожиданно из крайнего домика вышел Димаков с ружьем в руках и, нацелясь, скомандовал:
— Стой, стрелять буду!
— Как ты сюда попал? — удивился Виктор, не обращая внимания на его дурачество.
— А как же без меня? — ухмыльнулся тот. — Ты извини, Витек, но без меня нигде не обойдешься. Без меня — не выйдет!
— Расскажите нам, что вы здесь увидели, если вы наш человек, — попросил Тухтанос.
— А ничего, — беспечно отвечал Димаков. — Сонное царство. Лежат все, как побитые, хотя и дышат. И одни сплошь бабы.
— Может быть, это ночные люди? — предположил Тухтанос. — Бывают же ночные животные, которые днем спят, а ночью охотятся, то есть — работают.
— А чего бабам ночью без мужиков работать? — засмеялся Димаков.
— Да, это, конечно… — задумался ученый. И принял решение: — Однако мы все равно пойдем к ним.
— Эт пожалста! — лихо сказал Димаков. — Можно в этот домик, где я уже был, можно — в следующий.
— Давайте в следующий…
По желтой не оставляющей следов тропинке они подошли к небольшому канальчику с чистейшей голубой водой и двумя ярко-белыми лебедями на ней. Димаков протянул к белому лебедю руку, но тот уклонился и отплыл.
— Вот тоже чудеса, — сказал Димаков. — Неживые, а руку чувствуют… Я думаю, эти каналы у них вместо заборов, а лебеди взамен сторожей. Каждый дом окружен каналом.
— Но почему ты решил, что лебеди неживые? — усомнился Виктор.
— Уже проверено.
