Его потащили силой — Димаков и Тухтанос. Выволокли на улицу, где стоял странный здешний автомобиль с черной пышной гвоздикой на крыше — солнечной батареей, как догадался Виктор. Тухтанос, ничего не смысливший в технике, сел за руль. Автомобиль плавно сдвинулся с места, незаметно, без толчков, перешел через канал, побежал-понесся над полянкой, пригибая ветром движения траву и цветы. В глазах Виктора все еще стояло видение прекрасной женщины, и он не понимал, зачем его увозят от нее. А Тухтанос, ловко управляя странным автомобилем, начал попутно рассказывать, что трава эта на самом деле — не трава, цветы — не цветы, все — синтетика. Цветы даже пахнут цветами, но они неживые, искусственные. Здешние люди достигли наивысшего экономического развития, создали свою мораль, абсолютно все для них стало возможно и доступно… и вот они теперь спят. Они все равно как законсервированные.
— Она хотела ребенка, — все не мог забыть Виктор о женщине. — Она говорила, что с этого вся их жизнь может обновиться и возродиться. Нужно, чтобы были дети.
— Верно, детей я у них не заметил, — задумался Тухтанос.
— В том-то все и дело! — продолжал Виктор. — Они забыли, как любить и рожать детей.
— Если ты готов остаться здесь навсегда… — притормозил Тухтанос свою колесницу.
Виктор немного испугался.
— Не знаю, — сказал он. — Она хотя и похожа, но все-таки…
— На кого похожа?
Виктор не ответил.
— Ну так решай быстрее, — выдерживая сбавленную скорость, стал торопить Тухтанос. — Пока что можешь вернуться.
— А ты? — спросил Виктор.
— Она выбрала тебя.
— Разве там нет других женщин?
— Есть, есть! — подал свой голос Димаков. — И парочка беременных на острове осталась, можешь быть спокоен!
Виктору стало как-то не по себе.
— Ты и тут не упустил? — сказал он Димакову.
— А что теряться-то?
— Решай, решай, Виктор! — торопил между тем Тухтанос…
Виктор потер в замешательстве под носом, вспомнил, что делать так некрасиво… и видение кончилось.
В воскресенье вечером была большая радиопередача о борьбе с лесными пожарами в Ленинградской области. Называли там и Лисоткино, упоминались и ленинградские рабочие, которые проявляют отвагу и самоотверженность. «Остающиеся небольшие очаги пожаров ликвидируются» — так закончило радио насчет Лисоткина. И Тоня сказала:
— Надо завтра окрошечку приготовить.
— За этим дело не станет, — отозвалась Екатерина Гавриловна.
В понедельник утром, уходя на работу, Тоня попросила:
— Если Виктор вернется, пусть позвонит.
— Ладно, ладно, — пообещала Екатерина Гавриловна. И вдруг пожаловалась: — Боюсь только, не пришлось бы мне самой звонить докторам да сестричкам.
— Плохо тебе? — приостановилась Тоня.
— Сейчас-то ничего, а вот ночью…
— Что же ты не разбудила меня?
— Больно сладко спишь.
— Ну, это ты зря. Я даже сонная могу горчичники поставить. Когда работала дежурной сестрой… Ой, опаздываю! — глянула она на часы.
— Беги, беги!
— Не расхворайся, — быстренько, уже совсем на ходу, проговорила Тоня. — Главное — не волнуйся, ни о чем плохом не думай, ведь все у нас хорошо.
Екатерина Гавриловна согласилась: «Правда, правда, нечего бога гневить!» — и ей стало от этого поспокойней.
Но как только щелкнул на входной двери громкий французский замок, опять ей сделалось тревожно, как будто впервые оставалась дома одна. Как будто снова стала пугливой деревенской девчушкой, которую осенними ночами, во время молотьбы, оставляли караулить избу. Все взрослые и даже подростки уходили на гумно, а ее с собой не брали — еще мала. Огонь зажигать тоже не позволяли, — как бы не спалила дом! — и вот уж натерпелась-то страхов маленькая Катька! Она еще и теперь чуть ли не всерьез думает, что видела тогда настоящих, «живых» чертей. Они копошились в темном углу под лавкой, прямо под божницей, и все собирались выбежать на середину избы, чтобы побеситься. Они там даже попискивали от предстоящего удовольствия, а бедная девочка не могла ни крикнуть, ни убежать, только шептала непонятные, но, должно быть, спасительные слова молитвы: «Да воскреснет бог и расточатся врази́ его… яко тает воск от лица огня…» Все-таки молитвы бесы побаивались и, пока ее повторяешь, — не вылезали из темноты. Ну, а когда заснешь, тогда тебя ангел-хранитель стережет, тогда уже не твоя забота.
Интересно, что и во время войны, когда приехала к своим родным в эвакуацию, то первым делом, еще с порога, заглянула в тот самый угол под божницей. И только потом кинулась к матери, обхватила ее и долго-долго так стояла, полушепотом причитая и как бы рассказывая всю свою незадачливую жизнь. Без слез горюя, без жалоб жалуясь. И дивно ей все было тогда: далеко ли отъехала, только что Ладогу перескочила — и уже все другое. Тихая жизнь в стороне от дорог, в старых стенах, со старыми домовыми…
