— Будет сделано! — отозвалась она модным штампом. — А вообще, Тонечка, есть о чем поговорить, — явно расположилась она посидеть у телефона. — Вышла я вчера на такую тетку, которая все может достать — от импортного лифчика до советских «Жигулей». С доплатой, как сама понимаешь, но зато все, что душеньке угодно, и высшего качества. Такие вещи у нее дома, так одета сама…
— Ой, Таисия Агаповна, нельзя мне долго разговаривать, — извинилась Тоня. — Бежать надо. Вечерком — ладно?
— Ну, ясно, ясно, — без особого недовольства отпустила ее Таисия. — Мне и самой пора…
Тоня побежала в реанимацию, где потихоньку возвращался к жизни инженер-полковник Стигматов. У него уже останавливалось сердце, и в прежние времена его бы уже давно увезли в холодный подвал. А теперь умеют спасать. Откачали. Перевезли в эту просторную, обычно пустующую палату всего лишь с одной койкой посередине.
Стигматов лежал на высокой и широкой, со специальными приспособлениями, койке. На первый, с порога, взгляд он мог показаться покойником, уже подготовленным к прощанию, только что руки у него не на груди, а вдоль тела, и к левой тянулась резиновая трубочка от капельницы. По трубочке шла в него надежда.
По ту сторону койки, еле видимая за нею, сидела дежурная сестра Валя-маленькая, еще не очень опытная и пугливая. Как только в палату вошла Тоня, Валя поднялась и с надеждой, полушепотом спросила:
— Ты побудешь с ним?
— А ты уйти хочешь?
— К нам еще троих новеньких привезли, двоим уколы надо сделать, а Марья Васильевна аптеку получает…
— Ну иди, коли…
Проверив, хорошо ли держится игла в вене больного, Тоня села на единственный в этой палате стул и долго смотрела на исхудавшее, заостренное лицо больного. Когда-то оно было, наверно, красивым. Большой лоб, почти прямые брови, ровный нос. Морщины у рта, правда, слишком глубокие и резкие… но это уже болезнь и жизнь так рисовали. Все-таки всю войну прошел человек, ранения были, а после войны стал ракетчиком, скитался по дальним гарнизонам, рано овдовел. Только перед увольнением из армии приехал в Ленинград, перешел на спокойную «барскую» должность — преподавателем военной академии. Познакомился тут с молодой красивой пианисткой, выступавшей у них как-то на празднике, и сумел увлечь, женился. Родилось у них двое детей. На это время молодой музыкантше пришлось отказаться от концертов. Но все же изредка, чтобы совсем не потерять форму, она выезжала. И возвращалась с цветами, счастливая, упоенная. Целовала детей и мужа, рассказывала, как ее принимали, как не отпускали… В конце концов муж стал запрещать ей выступать.
Но как же тогда жить ей без музыки?
Она просила, умоляла его — и еще раз получала согласие. Но как только возвращалась радостная — все повторялось.
Муж начал унизительно, совсем не по-мужски ревновать ее. Начались их совместные беды… то есть одна общая на двоих беда. И первый инфаркт у Стигматова был, как говорят, «семейного происхождения». Это непривычно и противоестественно звучит, однако случается. В основе ситуации как будто бы любовь, а в результате — больница.
Ревность — чувство дикое и неуправляемое, если ему дать волю. Даже и здесь вот, в госпитальной палате, Стигматов рассорился со своим соседом по койке майором-ракетчиком. Тот слишком откровенно, по мнению ревнивца, любовался его женой. Сперва любовался, затем стал просить о разных услугах: в Ленинграде у него знакомых не было, ну а всяких там ягодок-яблочек ему тоже хотелось. Отказать больному человеку в такой просьбе женщина, понятное дело, не могла. Стала приносить. А ревнивец ревнует и злится… Пришлось начальству перевести майора в другую палату.
Сестры и те неравнодушны были к красоте молодой полковницы. «Вот уж действительно из старинного романа женщина, — говаривала Марья Васильевна, самая пожилая из сестер. — Личико мраморное, кожа гладкая, чистая, ни единой мушечки или бородавочки, глаза ясные, как у ребенка. Я вот женщина, а и мне на нее смотреть хочется».
