Голос как-то сник и потух. Не сразу нашлась и Екатерина Гавриловна. И пока длилась эта заминка, телефонная трубка что-то недовольно, как потревоженная наседка, прокудахтала, потом затянула свою долгую и нудную, на одной ноте, песенку. Этот нескончаемый однотонный звук растянулся, казалось, на всю длину проводов от Лисоткина до Ленинграда, и был он как жалостливый человеческий голос, о чем-то просивший. Он дрожал и вибрировал, нагоняя и раздувая беспокойство. Его давно полагалось бы оборвать, но Екатерина Гавриловна продолжала сидеть в каком-то оцепенении или прозрении и не могла догадаться положить трубку. «Не зря я так боялась», — думала она, слушая эту дрожащую нить тревоги и уже болея извечной материнской болью, которая возникает при первом же намеке на опасность для детей. Опять вставала перед глазами навязчивая тень этого незваного Димакова, грозившая бедой.
Положив наконец трубку, Екатерина Гавриловна подумала, что надо сразу же позвонить Тоне. Почему «надо» и что она могла сообщить невестке, она еще не знала, но всегда уж так полагается: поделиться с близким человеком.
Звонить в отделение можно было только канцелярской сестре, с которой у Тони был свой уговор. Екатерина Гавриловна хоть и редко пользовалась этой возможностью, но уже узнавала голос канцелярской сестры и заглазно любила ее за приветливость. «Бывают же такие приятные девчонки, — не раз говорила она Тоне. — Даже «до свиданья» скажет так, как будто улыбнется тебе. И никогда не бросит первая трубку… Ты говоришь, «язвочкой» ее у вас называют, а я никогда не поверю, чтоб она плохим человеком могла быть».
И канцелярская еще раз подтвердила, что она добрая. Не успела Екатерина Гавриловна поздороваться и назвать себя, как сестричка узнала ее и выразила готовность услужить:
— Я обязательно найду Тонечку и скажу ей… Не беспокойтесь, Екатерина Гавриловна, она позвонит вам. Сейчас она не может, у нас тут плохо одному больному… но, в общем-то, его уже вытащили.
— Откуда вытащили?
— Ну, оттуда, откуда, в общем-то, не возвращаются.
— Страх-то какой! — ахнула Екатерина Гавриловна.
— У нас это бывает. А теперь еще в природе такое творится.
— Да, милая, да…
Екатерина Гавриловна как будто сама заглянула туда, откуда вытащили того несчастного, и даже почувствовала ногами холод, несмотря на уличную жару. Потом и боль в груди появилась, и стало ясно, что начинается приступ.
В нем не было ничего нового, не первый он был, но все равно напугал. В этом злая беда сердечников. Боль режет и душит, не позволяя сделать полный вдох, а всякая угроза или помеха дыханию пугает человека, а от испуга боль еще больше усиливается… Вот и живи тут.
Осторожно, неглубоко дыша, Екатерина Гавриловна прошла на кухню, не считая натрясла в стакан побольше капель и выпила почти не запивая водой, считая, что так они подействуют быстрей и верней. Потом налила в ванной горячей воды в грелку. Дальше хорошо было бы поставить горчичники, не раз спасавшие ее от боли, но стало боязно: вдруг упадешь, пока мечешься, — и конец тебе!
В постели она еще положила под язык таблетку валидола и нащупала ногами грелку. Нахолодавшие (в такую-то жару!) ступни прильнули к горячему.
«Ну, теперь мне будет полегче», — вздохнула Екатерина Гавриловна.
И снова боль!
«Господи, да что же это!» — взмолилась она, снова пугаясь. Однако сделать для себя больше ничего не могла: помимо боли ее одолело еще и бессилие. Оставалось одно: спокойно лежать и ждать, пока боль отпустит. Осторожно дышать. Ни о чем плохом, беспокойном не думать…
Вдруг зазвонил телефон, и Екатерина Гавриловна непроизвольно рванулась, чтобы поспеть. Но резкая боль вернула ее на подушки… Все-таки не зря говорят врачи: надо лежать! И Тоня все время твердит: «Отлежись хорошенько — и опять будешь бегать. Куда тебе торопиться?»
Звонок позвал-позвал да и умолк. И тогда Екатерина Гавриловна стала жалеть, что не подошла. Не померла бы небось. А теперь… что там Тоня думает? И ничего о Викторе не знает… Надо бы сказать ей…
С другой стороны — что говорить? Ведь про самого Виктора там и слова не было. Сказали, что кто-то пострадал на пожарах, но ведь необязательно же Виктор. С завода туда столько народу уехало…
Тут ее снова зажало, да так, что даже замутило и дышать совсем стало нечем… и вроде опять, как во сне, потащило куда-то в темную прорубь, под воду.
«Господи, спаси меня, грешную! — заметались в голове забытые старинные слова. — Спаси и помилуй… Не дай помереть в одиночестве… Без невестки и сына… Пришли хоть кого-нибудь, господи!»
Звонила действительно Тоня. И вначале не на шутку перепугалась: почему телефон не отвечает? Потом как-то легко успокоилась, решив, что свекровь отправилась за продуктами и за квасом. Наверно, полегчало, раз дома не сидит.
Уж просто так, чтобы не думать больше о домашнем, она позвонила Таисии и попросила ее как-нибудь на свободе или попутно, если пойдет куда, заглянуть к Екатерине Гавриловне. Запасные ключи были оставлены соседке еще утром, поскольку Екатерина Гавриловна все же пожаловалась.
Таисия оказалась дома и все сразу поняла.
