Только не надо уже теперь и про это вспоминать, надо одно, главное все время помнить, как сказала Тоня: все у нас хорошо и нечего гневить судьбу, надо жить да радоваться. Ну, а то, что Виктор любит во всякие дела встревать, так к этому тоже пора привыкнуть. Может, сама же и научила, когда просила, чтобы был активным и никогда не последним — хоть в школе, хоть в армии, хоть на заводе.
Случалось, правда, и такое, что просила его не очень-то вырываться вперед. Это когда он футболом увлекался.
Ох и напереживалась она из-за футбола этого проклятого! Всего один раз сходила посмотреть, а помнила потом долго. Не самый крепкий и не самый сильный, Виктор кидался за этим мячиком все равно как тигренок и не смотрел, кто там наперехват бежит. А там такие жеребцы были, что собьют и не оглянутся. Но Виктор все равно бросается под ноги, чтобы мячик протолкнуть… Игру эту придумал не иначе круглый сирота приютский, у которого ни отца, ни матери, ни сестры родной не было.
На стадионе она сколько раз кричала: «Витя, не надо! Витя, не лезь на него!» — но разве там кто кого слышит? То есть на трибунах-то слышали. Как она закричит, так все трибуны подхватывают: «Витя, давай! Витя, вперед!»
Ох, Витя, Витя, радость ты моя горькая!..
Хотя он и не совершал в своей жизни больших глупостей, думать о нем было почему-то всегда тревожно. Особенно когда он в отсутствии. Неизвестно с чего возник страх. Рисовались какие-то опасности, злые люди. Теперь вот огонь.
Большого лесного пожара Екатерине Гавриловне, слава богу, не довелось видеть, но с детских лет живет в ее памяти картина ужасного и беспощадного бедствия, нарисовавшаяся по рассказам бабушки. Давно это было, еще в бабушкину молодость. Огонь пришел неизвестно откуда, но был страшен и все пожирал на своем пути. Птицы падали с лета в огонь, зверье прибегало на деревенские улицы, не боясь ни людей, ни собак, да и собакам не до зверей было. Ревела скотина, кричали бабы. А тут еще на одной рубаха загорелась, и она ее сорвала с себя и заметалась между постройками. И заголосили, запричитали другие бабы, что наступил конец света — и вот она, первая грешница…
Не в таком ли аду и Виктор теперь оказался? Глянуть бы хоть одним глазком на него!..
Вдруг ей пришло в голову позвонить туда. Телефоны теперь везде есть, и зачем же они наставлены, если не затем, чтобы люди переговорить могли?
Через «ноль девять» она узнала, как звонить в сельскую местность, и заказала Лисоткино. Сперва ей ответили как-то отрывочно, невразумительно, буркнули не поймешь чего — и только шорох в трубке остался, словно таракан в ней ползает. Но Екатерина Гавриловна, начав дело, не любила отступать. Она снова и снова набирала номер и даже постукивала по рычажкам аппарата, как делал это ее старый начальник цеха, человек шебутной и настырный, по очень многое умевший делать и «организовывать» по телефону.
Наконец она услышала серьезный мужской голос:
— Лисоткино слушает!
— Да? — растерялась от неожиданности Екатерина Гавриловна и не знала, что дальше говорить. Потом выпалила: — Как у вас там с пожарами?
— Справляемся потихоньку. — Голос был веселый. — А кто это спрашивает?
— Из Ленинграда я.
— Очень хорошо. Ваши товарищи помогли нам в самую, можно сказать, критическую минуту. Так что передайте руководству большое наше спасибо… — Голос становился почти торжественным.
— Я постараюсь… Я передам, — пообещала Екатерина Гавриловна и, совсем осмелев, попросила: — А не могли бы вы позвать к телефону Виктора Шувалова?
— Кого-кого? — не понял голос.
— Да хоть бы кого из наших.
— Их уже нет здесь! — радостно сообщил голос. — Они в другое место уехали. Добивают последние очаги.
— Все до одного уехали? — будто на что-то надеясь, спросила Екатерина Гавриловна.
— Все, все… Кроме одного или двух пострадавших.
— Кто же пострадал-то? — вроде бы «посторонним» голосом спросила Екатерина Гавриловна.
— К сожалению, не могу сказать… то есть просто не знаю фамилий. Я тут не самый главный, так что…
— Понятно.
— Ваши знают, так что сообщат, — продолжал оправдываться голос. — Один с мотоциклом ездил.
— С каким мотоциклом? — испуганно насторожилась Екатерина Гавриловна.
— Был тут один.
— Димаков, значит…
— Опять не знаю… А с кем я все-таки говорю? — поинтересовался голос.
— С матерью.
— А-а… Я думал, из руководства.
